С вечера разыгрался шторм. Ветер со свистом проносился между зубцами консульского замка, широкое алое полотнище с красным крестом посередине билось на древке.

К ночи буря усилилась. В цитадели закрыли все окна, затопили камины. Консул Солдайи Христофоро ди Негро и нотариус Гондольфо закрылись в кабинете. Антонио ди Гуаско с сыновьями по-прежнему не обращали внимания на приказы консула и делали все, что им вздумается. После возвращения Гондольфо консул дважды жаловался на самовольников в Кафу и в конце концов получил приказ не беспокоить ди Гуаско. Было ясно, что консул Кафы подкуплен. Сегодня ди Негро решил написать жалобу в Геную, протекторам Банка. Он неторопливыми шагами ходит из угла в угол комнаты и диктует нотариусу.

— «Светлейшему и превосходительному совету святого Георгия высокой общины Генуи». Написал, Гондольфо?

— Дальше, синьор консул, дальше. Вы не думайте, что я пьян.

— Только не напутай… Голову сниму! «Светлейшие господа! В прошлом я написал вам о здешних трудностях в надежде на то, что консулы, масарии и официалы Кафы проявят достаточную заботу об ограждении нашего достоинства и чести…»

— Подождите, синьор. Вышли все чернила. Я разведу мигом…

Якобо скучает в верхнем этаже замка. В последнее время ди Негро часто проводит с сыном свободные вечера, и Якобо рад этому. Вот и сегодня отец обещал рассказать о странах, где он побывал, и юноша с нетерпением ждет, когда отец освободится. Он то и дело подходит к люку и, приоткрыв его, слушает. Консул все еще диктует.

— «…Скажу о подкупах, — слышит Якобо слова отца. — В Кафе они установили порядок отличать солдай-ских стипендариев и аргузиев в зависимости от услужливости себе и делают это в такой форме, что страдает авторитет консулов. Подкупами и большими подарками, сделанными в Кафе, главари Андреоло ди. Гуаско и Николо ди Турилья отменяют приговоры, вынесенные в Солдайе, во вред светлейшему совету. Подкупами лиц, не брезгующих средствами в добывании денег, они стараются унизить солдайских консулов. В деревне Скути ди Гуаско самолично творят суд. Зло умножая злом, они установили виселицы и позорные столбы…»

— Синьор консул, мы ведь тоже установили виселицы и позорные столбы. Там, на холме.

— Молчи, Гондольфо. Мы посылаем на виселицу согласно закону!

— Вы думаете, несчастным повешенным от этого легче?

— Болтаешь глупости! Пиши дальше. «Рассчитывая на безнаказанность, они недавно обошлись непозволительно с моим кавалерием и аргузиями. Причем Теодоро осмелился сказать, что они вышвырнут из своих земель, даже если бы консул явился к ним лично».

Раздался стук в дверь. Консул снял засов и увидел аргузия Скароци.

— Синьор консул, у ворот крепости стоит человек. Он из Кафы, от капитана. Имени не сказал. Просит впустить.

— Он один?

— Со слугой.

— Впусти.

Скароци подбежал к воротам и дал знак. Двое всадников въехали в крепость.

Спустя пять минут один из них стоял перед консулом.

— Эвива, синьор Христофоро! — воскликнул вошедший.

— О, Батисто! Видно, важную весть ты принес мне, если решился в такую погоду бросить свою таверну. Садись, говори. Не смущайся, Гондольфо свой человек.

— Ачеллино вчера ночью вернулся, — неторопливо произнес Батисто.

— Он в Кафе?

— Не совсем. Его трирема под другим именем стоит на внешнем рейде. Невольники согласны выступить на стороне капитана.

— Когда он думает начинать?

— Четырнадцатого сего месяца осенняя ярмарка. На второй день ярмарки.

— Что я должен сделать?

— К сожалению, о замыслах капитана стало известно во дворце. Ди Кабела многого не знает, но на всякий случай готовится. Мы узнали, что он просил у Антонио ди Гуаско двести человек и тот обещал послать их. Завтра и вы получите приказ — по нему должно набрать из жителей Солдайи сотню ополченцев, вооружить их и послать на помощь Кафе. Леркари просил вас сообщить консулу Кафы, что ополченцы будут посланы.

— А на самом деле их не посылать?

— Наоборот, надо поспешить с набором ополченцев и послать с надежным командиром в Кафу и непременно раньше людей, посланных от ди Гуаско. Мы знаем, что к вам приедет вельможный человек. Он будет следить за выполнением приказа и поведет ополченцев в город. Ваш командир должен остановить отряд на отдых в лесу и убедить официала ехать в Кафу.

— После этого возвратиться обратно?

— Да нет же, синьор консул. После этого надо дождаться людей, посланных от ди Гуаско, и вступить с ними в бой.

— Ловко! — воскликнул консул. — Но только…

— Знаю, что вы хотите сказать. В случае, если наше предприятие не удастся, командиру легко оправдаться — он скажет, что принял людей ди Гуаско за разбойников Сокола. Этому поверят.

— Передай капитану, что все будет сделано, — ответил консул, подумав немного. — Я сам поведу ополчение.

Батисто кивнул головой в знак согласия.

Якобо осторожно прикрыл люк. Больше он не в состоянии был слушать. Юноша твердо знал, что власть консула Кафы благословляет святой Георгий от имени всемогущего бога и посягать на эту власть большой грех. Отец его, как один из первых помощников синьора ди Кабелы, должен укреплять могущество Кассы. Это ему казалось таким же незыблемым, как и «Ave Maria», произносимая трижды в день.

Но то, что он услышал сейчас, — это не только большой грех, это предательство! Разве мог Якобо подумать, что его отец, которого он считал самым справедливым и непогрешимым, способен на такую гнусность. Надо поговорить с отцом, может, Якобо не так понял?

Он дождался, когда, громыхнув цепями, упал подземный мостик, и спустился к отцу. Консул угрюмо сидел у стола. Увидев сына, он улыбнулся и спросил:

— Ты все еще не спишь, мой мальчик?

— Зачем приезжал этот злой человек? — спросил в свою очередь Якобо.

— По делу. Разве тебе интересно знать, кто и зачем приезжает в этот замок? И к тому же этот человек совсем не злой.

— Я все слышал, отец. — Якобо говорил очень спокойно, и это насторожило консула.

— Не тебе осуждать кафинцев, сын мой. Тот, кто только что уехал от меня, — суровый человек. Но он не может быть другим. Ты не знаешь жизни, которая идет за стенами этой крепости, — в ней добрый человек пропадет. Люди столько творят зла, что им приходится платить тем же.

— Но он замыслил предательство! Он хочет погубить консула Кафы, и ты обещал помочь ему.

— Господин ди Кабела бесчестный человек, и ему не место в Кафе!

— Если он плох и недостоин быть консулом Кафы — скажите ему об этом прямо и, если он не захочет отдать свое место более достойному, вызовите его на открытый и честный бой.

— Твои речи наивны, они говорят только о том, что ты очень мало знаешь жизнь.

— Мне не надо много знать! Мой отец честный и благородный ди Негро, и этого достаточно. Я не хочу, чтобы ты предательски убил людей ди Гуаско, которые пойдут в Кафу. Я не хочу, чтобы ты помогал этому грязному человеку.

Консул хотел сказать сыну что-то резкое, но, взглянув в глаза Якобо, полные слез, взял его за плечи и притянул к себе.

— Ну, хорошо, хорошо, мой мальчик. Я даю тебе слово, что ничего не сделаю такого, что запятнало бы нашу честь!

Якобо промолчал. Впервые он заговорил с отцом, как взрослый, и впервые ему не поверил.

А утром консула уже не было в замке. Тяжело было на сердце Якобо. он непрестанно думал о словах отца, сказанных неизвестному человеку. Даже приход Эминэ не так обрадовал его, как раньше.

— Мой господин бледен! — воскликнула Эминэ. — Он, верно, плохо спал сегодня? Пойдем скорее на солнце. Буря утихла, и на дворе тепло-тепло — пойдем!

Они вышли из замка и направились к стене, которая шла до Георгиевской башни. Узкая площадка, ограниченная с одной стороны стеной, а с другой — отвесным обрывом, была самым любимым их местом.

У стены росла жесткая трава, цвел бессмертник. Эминэ села на траву, прислонилась спиной к стене. Якобо лег рядом с ней, положив голову на колени девушке. Эминэ молча перебирала кудри на его голове и глядела на спокойное море.

— Ты о чем задумалась, Эминэ? — спросил Якобо.

— О своей судьбе, мой господин. Я очень много думаю теперь об этом, — ответила девушка и тяжело вздохнула. — Я давно хочу попросить тебя, только боюсь…

— Проси. Я слушаю тебя.

— Дай мне слово, что не оттолкнешь меня, если даже и женишься. Позволишь ли и тогда быть около тебя служанкой в твоем доме? Я ничем не выдам свою любовь…

— Глупенькая ты, Эминэ. Я еще молод, чтобы жениться. Вот пройдет полгода, у отца окончится срок консульства, и мы уедем в Геную. Там я возьму тебя в жены, в этом ты можешь быть уверена. Только сейчас не надо говорить об этом отцу, он может помешать нам. А там… там я буду взрослым.

— Ой, как я мечтаю об этом, мой господин, — радостно сказала Эминэ, склонившись к юноше. Якобо привлек к себе девушку и вдруг заметил, что в вырезе ее платья сверкнул небольшой крестик. Интересно. Никогда раньше Якобо не замечал его.

Он дотронулся до серебряной цепочки, на которой висел крест, и спросил:

— Я хочу посмотреть, можно? — девушка молча кивнула головой. Якобо вытянул цепочку, положил крестик на ладонь и долго его разглядывал.

— Он простой. Что ты нашел в нем?

— Где-то я видел точно такой же. Только не помню, где.

— Мало ли есть похожих, — ласково сказала Эминэ и забрала крестик. — Говорят, что мы тоже на одно лицо. Это мне Геба сказала.

— Это неправда. Ты красивее меня… Я тебя люблю. Очень.

— И я, — Эминэ провела ладонью по щеке Якобо и, взмахнув густыми ресницами, закрыла глаза.

К полудню стало жарко, и они спустились к морю. Девушка, радостная, щебетала, словно птичка. Якобо был задумчив и несколько раз во время разговора произносил:

— Где я видел этот крестик? Где?

Христофоро ди Негро возвратился в цитадель лишь на рассвете. Усталый, он, едва успев раздеться, упал в постель и уснул. Утром его не будили. Гондольфо и Якобо тихо занимались математикой, Геба готовила еду, Эминэ подметала двор. Консул спал неспокойно, метался, порой выкрикивал непонятные слова. Наконец проснулся, сел на край постели и, запустив руку под рубашку, стал почесывать под мышкой. И вдруг на волосатой груди консула искоркой сверкнул крестик. «Вспомнил!» — крикнул Якобо, подбежал к отцу и потянул за цепочку. Он глядел на крошечное распятие и повторял: «Вспомнил, вспомнил».

— В чем дело, Якобо? — недовольно спросил консул и выдернул из рук сына цепочку. Юноша стремительно повернулся и скрылся за дверью.

— Он сам на себя не похож, — сказал Гондольфо. — Пойду посмотрю, что с ним такое? — Не успел он дойти до двери, как она раскрылась и появился Якобо. Он тащил за руку Эминэ. Задыхаясь от бега и волнения, сказал девушке:

— Покажи крест! — Не дожидаясь, пока Эминэ, испуганная и ничего не понимающая, выполнит просьбу, Якобо снял с ее шеи цепочку и протянул отцу.

Христофоро узнал бы этот крест из тысячи. Глухим, будто чужим голосом он спросил:

— Откуда он у тебя?

— Это… моя мама… она надела мне, когда умирала.

— Имя! Как звали твою мать?!

— Я была маленькой, когда она умерла. Но люди говорили, что ее звали Лючия.

Консул пошатнулся, оперся одной рукой о край стола, другой закрыл лицо. Голова его опускалась все ниже и ниже. Потом он тихо, но властно произнес:

— Гондольфо и Якобо — уйдите.

Нотариус взял юношу за руку и вывел во двор. У него, как всегда, болела с похмелья голова, и он не мог сообразить, в чем дело.

— По-моему, он узнал нечто страшное, а? — спросил Гондольфо, когда они очутились во дворе. — Ты не знаешь?

— Я, кажется, нашел свою сестру, — ответил Якобо.

Похмелья у нотариуса как не бывало. Широко открыв рот и вытаращив глаза, он смотрел на Якобо, который впервые за эти годы показался ему совсем взрослым человеком.

После полудня стало известно, что консул заболел. После ухода Гондольфо и Якобо никто не смел заходить в замок. Христофоро и служанка Эминэ беседовали несколько часов. Наконец Эминэ вышла и позвала Гебу. Когда старая гречанка вошла в замок, консул лежал в постели и был очень бледен. Девушка ухаживала за ним, как умела. Увидев Гебу, консул слабым голосом произнес:

— Отныне эта девушка — твоя госпожа. Проводи ее в дом, открой короб, где хранится одежда моей жены. Вот ключ. Одень госпожу в самые лучшие наряды и служи ей так же, как служишь мне. Идите, оставьте меня одного.

Эминэ шла по двору крепости впереди Гебы и мучительно старалась понять, что произошло. Почему так разволновался старый господин, увидев крест ее матери? Зачем он расспрашивал о каждом дне ее жизни, как будто она не служанка, а. знатная синьора? И уж совсем не ясно, зачем надо было называть ее госпожой и одевать в лучшие наряды жены господина? Подумав об этом, Эминэ вздрогнула. Уж не задумал ли синьор сделать ее своей женой? А Якобо?

Геба шла за новой госпожой расстроенная. Прислуживать знатной синьорине — это ее дело, но гнуть спину перед рабыней? Увидев шедшего навстречу нотариуса, она сказала:

— Кланяйся, Гондольфо, новой госпоже. Синьор консул изволили жениться.

— Полно врать, старая ведьма. Ничего не узнав, порешь чушь. Эта девушка — дочь погибшей жены консула.

При этих словах Эминэ вскрикнула. Геба подошла к нотариусу и тихо сказала:

— Выходит, она нашему мальчику — сестра?

— Самая что ни на есть родная, — ответил Гондольфо.

— Тогда послушай, что я тебе скажу… — и Геба приникла к уху нотариуса.

— Тю-тю-тю, — произнес Гондольфо, выслушав Гебу. — Пойду поищу Якобо. За ним в таком случае нужен глаз да глаз.

…Эминэ одевалась будто во сне. Мысли у нее кружились вихрем. Она вспоминала день, когда впервые увидела Якобо. Вот почему его лицо показалось знакомым — юноша был похож на мать. Недаром девушку так неудержимо влекло к нему. Родной брат! А как же любовь? Эминэ взглянула на изображение мадонны и отшатнулась. Глаза богоматери смотрели на нее строго и осуждающе. «Не будет мне прощения. Нет, не будет, — прошептала девушка. — О, безжалостная судьба! За чьи грехи так наказал меня бог?»

— О, ты прекрасна! — воскликнула Геба, окончив одевать госпожу. — Иди к господину консулу — обрадуй его. Ты напомнишь ему незабвенную Лючию! Иди!

Словно в тумане, прошла Эминэ двор крепости. Кто мог понять ее состояние? Только Якобо. Но она боялась встречи с ним. Хотела и боялась. Около храма она услышала далекий голос нотариуса. Он звал Якобо. Голос приближался. Девушка испуганно подбежала к храму и скрылась за открытой дверью. Мимо прошли Якобо и Гондольфо. Якобо плакал, а нотариус уговаривал его, утешал, размахивая руками. И пусть Эминэ не слышала их слов, она поняла, почему плачет Якобо. Отчего у нее — слабой женщины — нет слез…

Эминэ прошла в глубь храма, опустилась на колени, стала горячо молиться. «Боже, прости меня, грешную, прости и помилуй, — шептала она, — Матерь божья! Укажи мне путь к спасению!»

Богородица стояла перед алтарем величественная и грозная. Ее рука была поднята и указывала двумя перстами в сторону Девичьей башни. «Вспомни грех твой — нет тебе спасения!» — как будто говорила она. Девушка повернулась налево. Два святых апостола — Петр и Павел глядели на нее из золотой рамы сердито. «Нет спасения! Грех твой велик». Обратив взгляд свой направо, Эминэ увидела лик святой Агнессы. Великомученица стояла около святых скрижалей и указывала на них рукой: «Ты забыла седьмую заповедь! Вот она — «не прелюбы сотвори». Ты — грешница!»

Не помня себя, выбежала Эминэ из храма, срываясь и падая, стала подниматься на вершину скалы. В Девичьей башне никого не было. Днем дозорные туда поднимались редко. Эминэ вбежала в закрытую часть башни и в изнеможении упала на лестнице.

«Боже! Хоть бы заплакать», — простонала она. Но сердце окаменело, душу сковал великий страх перед богом и людьми.

Больше всего она боялась Якобо. Какими глазами она посмотрит на него? Глазами любимой — нельзя. Глазами сестры — она не может.

— Эминэ! Где ты, Эминэ! — раздался внизу голос Якобо. Девушка задрожала всем телом, заметалась из угла в угол. Голос все приближался. И тут она решилась. Быстро сорвала с себя крестик, выбежала на дозорную площадку…

— Я давно ищу тебя, Эмине! Зачем ты пошла сюда! — крикнул Якобо и, толкнув дверь, вошел в башню. Девушки тут не было… Юноша огляделся и вдруг увидел крестик. Он висел на железном крюке и тихонько покачивался на мелкой серебряной цепочке.

Якобо в ужасе закрыл глаза. «Я опоздал! Она там, внизу», — мелькнуло у него в голове. Одним прыжком он вскочил на выступ, ухватился за крюк и, подавшись вперед, глянул вниз. Там на черно-коричневых камнях ярко выделялось розовое пятно.

И странно — Якобо не ощутил жалости к погибшей сестре. Он понял ее. Эминэ мысленно шла к этой башне теми же путями, что и он. Якобо представил, как она думала о боге, о их любви, и не осудил ее. Он понял, что смертным грехом покрыла она грех земной. Он сам думал о том же.

Ветром покачивало крестик, и Якобо, не отрываясь, глядел на него. Глядел и думал.

Для чего теперь жить? Кто даст ему радость в этих мрачных стенах крепости? Отец? За один вечер он стал ему чужим. Предатель и убийца! Многое, чего он не понимал раньше, ему сегодня разъяснил пьяный Гондольфо. Только сегодня Якобо узнал, что отец торгует живым товаром. И не пойди он продавать рабов, быть может, мать и до сих пор была бы с ним… Только отец и никто больше виноват в несчастье Якобо и Эминэ.

— Я не оставлю тебя, сестра, — спокойно произнес Якобо, взглянув еще раз вниз, где розовым пятнышком виднелась Эминэ. — Я иду к тебе.

Затем, глубоко вздохнув, он разжал руки и с силой оттолкнулся от крюка…

На берег консула привели под руки. Море глухо рокотало, волны, шелестя, набегали на берег. Якобо и Эминэ лежали почти рядом. Консул тихо опустился около них на колени и закрыл лицо руками.

— Дети мои, дети мои, — проговорил Христофоро, не открывая лица. — Что заставило вас поступить так? — он протянул руки к сыну и, глядя в окровавленное лицо Якобо, еще раз спросил: —Ну хоть ты, дорогой мой мальчик, скажи, из-за чего ты ушел от меня? Я всегда берег тебя, и вот не углядел, ты сделал неверный шаг. Прости меня, мой мальчик. И ты, девочка, прости меня. Как и мать твою, не уберег я тебя, — консул склонился к Эминэ, его плечи тряслись от рыданий.

Стражники, сопровождавшие консула, стояли в отдалении. За ними виднелись две фигуры. Это были Геба и Гондольфо. Гречанка беззвучно плакала, вытирая рукавом рубахи слезы. Нотариус, сложив руки на груди, говорил:

— Это ты, старая ведьма, виновата, только ты одна, и больше никто. Прожужжала малышу все уши своими бреднями. Сколько легенд о Девичьей башне рассказала ты ему! Если все, что ты наговорила, принять за правду, то все камни должны быть усыпаны костями. Это ты толкнула его вниз, старая туфля.

— Разве я желала ему гибели, Гондольфо. Он искал смерти и нашел ее. Судьба!

Вечером Гондольфо с горя запил. В кабачке у Розинды он оставил все имевшиеся у него деньги, но хмель не брал его. «Пойду-ка я к русскому купцу в подвал», — подумал он и направился к Чуриловым.

Нотариуса встретил Григорий — младший сын Никиты. Гондольфо сказал, что пришел выпить за упокой души Якобо, и его провели в подвал. Урожай винограда в этом году выдался отменный, и вина у Чуриловых было много.

В подвале было прохладно. Григорий усадил нотариуса за широкий стол, нацедил ушат лучшего вина и поставил перед гостем. Выпив по кружке и помянув новопреставленного раба божия Якобо, они долго молчали. Потом Григорий, сославшись на неотложное дело, вышел, оставив нотариуса одного. Тут Гондольфо немедля зачерпнул кружку вина и выпил одним махом. Потом вторую, третью, пятую…

Когда кружка стукнулась о дно ушата, нотариус сообразил, что вино кончилось. Покачиваясь на скамье, он протянул руку к ушату, чтобы наклонить его, но вдруг увидел белого чертика. Он сидел на противоположном конце стола, свесив ноги, и показывал нотариусу фигу. Такого неуважения к своей особе Гондольфо вытерпеть не мог. Он запустил в черта кружкой, но не попал. Схватив вторую, прицелился и… снова мимо. Гондольфо с трудом встал со скамьи и. осторожно переступая, двинулся к чорту. Он совсем было ухватил сатану за хвост, но промахнулся и упал. Когда он поднялся, черт уже плавал в кружке посреди чана. Гондольфо решил во что бы то ни стало отнять посудину. С трудом подтащив скамейку к чану, он забрался на нее и, перевесившись через край, потянулся обеими руками к кружке. Действуя хвостом, как веслом, черт отплывал все дальше и дальше. Потеряв равновесие, нотариус взмахнул руками и свалился в чан.

Когда Григорий вошел в подвал и увидел подставленную к чану скамью, он все понял. Нотариуса быстро извлекли из чана, но было уже поздно.

Гондольфо ди Портуфино был мертв.