«Владетель этого дворца и повелитель своей страны султан всемилостивый Менгли-Гирей-хан, сын Хаджи-Гирея. Да помилует бог его с родителями в обоих мирах».

Судьба, решенная ночью, — несчастная судьба. Закон, принятый ночью, не угоден аллаху. Так говорят мудрые мира сего, и потому Менгли-хан ночь свою проводит в удовольствиях и сне, а все важные дела решает утром.

Каждое утро по строго заведенному ханом ритуалу к нему входили сначала хан-агасы, нечто вроде министра внутренних дел, хранитель казны хазнадар-ага, начальник верховного совета диван-эфенди, начальник ханских рабов, вожак джигитов Хадым-ага и Ак-Мажди-бей — хранитель гарема.

В этот день был обыкновенный прием. Первым, как всегда, вошел к хану хан-агасы. Не прошло и пяти минут, как он вышел из покоев хана.

На лицах у всех, кто ждал приема, легкая усмешка — давно известно, что хан-агасы все время проводит в кейфе и о делах государства имеет слабое понятие. Он входит к хану, чтобы поприветствовать его, а потом туда направляется хазнадар-ага. О, этот будет долго говорить с владыкой. Известно всем, насколько скуп хан, и все знают, что он потребует от казначея отчета за каждую истраченную монету. Хазнадар-ага, переваливаясь с боку на бок, словно селезень, поспешно вошел в кабинет хана.

Менгли-Гирей сидел на подушках, глядел в сторону. Вошедший, не доходя пяти шагов до хана, упал на колени и поцеловал край ковра, на котором сидел владыка.

— Приветствую тебя, великий и несравненный, — сипло проговорил казначей, — и молю аллаха о том, чтобы казна твоя была так же полна завтра, как и сегодня. Вчера я получил письмо из Чуфут-Кале. Сейтак-ага снова просит выслать золота для продолжения строительства дворца в Ашламе.

— Много он просит?

— Не смею сказать, о благочестивый.

— Говори.

— Четыре тысячи золотых гуруш.

— Четыре тысячи! Ты, надеюсь, не выдал их этому грабителю? — крикнул хан.

— О верный хранитель мудрости и справедливости! Я знал твое желание построить самый роскошный и великолепный дворец в мире, мои уши слышали твои повеления выдавать Сейтаку золота столько, сколько потребуется, и я…

— И ты выдал золото! — хан застонал. — О великий боже! Зачем мне этот великолепный дворец, если я войду в него нищим. Скажи мне, как высоко возведен дворец?

— Да не обрушится твой гнев на мои седины — дворец поднялся не больше, чем до колен человеку. Так пишет Сейтак.

— Зачем этому вору понадобилось столько золота, если дворец не подрос ни на палец?

— Сейтак пишет, что дворцы, которые он строил раньше, обходились дешево. Рабам и пленникам не надо платить. Но по твоему повелению, мудрейший, Сейтак нанял целую орду гяуров-итальянцев, и они каждый день требуют золота. Они не положили ни одного камня в стены дворца и только знают одно: изображают будущий дворец на бумаге во всех видах. Так пишет Сейтак.

Хан долго смотрел в окно, сделанное под потолком, и затем медленно произнес:

— Звездочет из Кафы предсказал мне, что дворец тот принесет мне несчастье. Он, видно, был прав. Сегодня же поезжай в Ашламу и передай мою волю: я хочу, чтобы оджак[48] этого дворца никогда не дымился. Пусть Сейтак начинает строить другой дворец, в Салачике — там, где я думал восставить себе сераль первый раз. Пусть он делает такой же великолепный дворец, но наполовину меньше. Золота он получит тоже наполовину меньше, а половину мастеров-гяуров пусть выгонит.

— Будет сделано, благословенный, — произнес казначей и, пятясь, вышел из покоев хана.

В дверях с казначеем встретился седой человек, он бочком протиснулся в дверь и, притворив ее, тихо сказал:

— Явился человек, приходящий во вторник. Когда великий и мудрый захочет выслушать его?

Лицо хана озарилось радостью, он поднял руку и сказал:

— Пусть сидящие рядом подождут. Впусти его сейчас.

Никто, кроме Менгли-Гирея, не знал, что человека, приходившего во вторник, зовут Ионаша. Он появлялся во дворце внезапно и уходил тайно. Никто, кроме хана, не говорил с ним, никто, кроме хана, никогда не видел его лица.

Ионаша твердым шагом вошел в комнату и опустился на колени.

— Целую пыль у твоих ног, великий хан!

— От тебя долго не было вестей, и я обрадовался твоему приходу. Говори.

— Недавно на Кафу прошел большой купеческий караван. Среди купцов был там боярин Московского князя. Слуга его, посланный в Сурож к Никите Чурилову с письмом, заехал в нашу корчму и говорил, что боярин русский посол. К кому сей боярин послан, мне узнать не удалось. Еще раньше в корчму заезжал нотариус консула Солдайи и вез письмо консулу Кафы. Вот оно от слова до слова, — и Ионаша подал хану бумагу.

Менгли-Гирей долго читал копию письма, медленно шевеля губами. Прочитав жалобу консула на самоуправство ди Гуаско, довольно ухмыльнулся:

— Это хорошо. Пусть ссорятся латинцы… Теперь скажи о главном.

— Мои друзья, живущие в Кафе, сообщили мне, что братья твои Нур-Давлет и Хайдар дважды были во дворце консула. Писец консула, жадность коего не имеет границ, за большую цену сообщил мне о беседах Хайдара и Нур-Давлета с консулом, а также с главным синдиком Кафы. Мне не ведома мысль твоих братьев, но Хайдар просил консула о помощи в случае, если теперешний хан расстанется с этим суетным миром и если один из братьев вступит на престол.

— Что же им ответил Большой кафинец?

— Консул сказал, что Менгли-Гирей молод, а Нур-Давлет и Хайдар гораздо старше его… Потом он добавил: «Старики уходят из жизни обычно раньше молодых». После этих слов консул удалил писца из палаты, и мне неведомо, чем кончился разговор. Но мне известно другое, о светлейший, мудрый хан: вечером, вскоре после ухода братьев, в личную кассу консула поступил мешок золота.

— Как велик мешок? — нервно спросил Менгли.

— Там было ровно три тысячи монет.

— Сейчас ты поедешь в Кафу и будешь ждать моего человека. Он привезет тебе десять тысяч золотых и письмо. Письмо ты передашь жене Большого кафинца, и если она спросит еще и второе письмо, отдашь ей деньги. Взамен получи ответную бумагу и передай человеку, принесшему золото.

— Слушаю и повинуюсь, — ответил Ионаша.

— У тебя еще есть новости?

— Высокостепенный хан! Позволь донести до твоих ушей мой совет.

— Говори.

— В горах появилась шайка разбойников. Атаман их носит имя Сокол. Говорят, раб, убежавший из неволи. Шайка растет день ото дня. Я помню твой гнев, когда ты узнал о разбойнике Дели-Балта, и потому решился поведать тебе об этом. Слухи о шайке Дели-Балты внушают в сердце каждого путника только страх, тогда как имя Сокола все рабы и невольники произносят с надеждой в душе. Он во сто крат опаснее Дели-Балты, и потому шайку надо разогнать. Прости меня, могучий и великодушный, за дерзость, за то, что я осмелился подать тебе совет.

— Бей Ширин жаловался мне, будто какие-то лесные люди отняли у него ясырь и сожгли дворец. Может, это Сокола дело?

Менгли-Гирей встал с подушек и долго ходил по комнате. Затем он подошел к Ионаше и повелительно сказал:

— Твой совет не зрелый. Слушай слово мое: совершив все в Кафе, ты пойдешь к Соколу и станешь жить с ним в горах. Узнай, что там за люди, посмотри хорошо в душу атамана, нельзя ли сделать из него друга. Это будет зависеть от тебя. Ты понял меня?

— Аллах велик в небе, хан на земле. Законно и свято каждое слово его, — смиренно ответил Ионаша и покинул комнату хана.

И снова ужом прополз в кабинет седой слуга.

— Халиль-бей появился во дворце. Он молит о свидании с великим ханом. Когда, впустить его?

— Скажи ожидающим приема, что хан утомился, и пусть они идут по своим делам. Ширина проси ко мне.

— И еще Джаны-Бек просит позволения предстать перед очами могучего.

— Зови обоих.

Халиль и Джаны вошли вместе и встали перед ханом рядом. Приложив руку к сердцу и голове, они вознесли славословие аллаху и хану. Менгли указал им место: одному направо, другому налево.

Потом сурово посмотрел на Джаны и спросил:

— Где голова презренного айдамаха Дели-Балты, осмелившегося грабить на дорогах в моем ханстве?

— Тень милости божьей на земле, о великий и справедливый, выслушай своего слугу. Дели-Балта не пойман только потому, что кто-то помогает ему. Я больше месяца охотился за этим шакалом и не мог найти его. Обо всех моих хитростях он узнавал наперед и смеялся надо мной, над беем Халилем, и, да поразит аллах его громом, он дерзнул в письме неуважительно отозваться и о тебе, о великий владыка.

— Скоро мы — я, бей Халиль и ты, Джаны, будем бояться ездить по своим собственным дорогам, — зло сказал Менгли. — Только что мне донесли, что в горах, рядом с нами, появилась разбойная ватага какого-то Сокола. Я совсем не удивлюсь, если узнаю, что Дели-Балта или какой-нибудь другой айдамах появится в моем дворце. Вот до чего мы дожили. Скажи, Халиль-бей. сколько аскеров в твоем байраке?[49]

— Сейчас, пресветлый хан, в моем байраке два тумена. Но если надо будет посадить воинов на походных коней, у меня будет вдвое больше.

— Сколько воинов поручил я тебе, сераскир?

— Два тумена, молодец к молодцу, находятся в твоем войске, могучий и несравненный властелин, — ответил Джаны-Бек.

— Двое храбрейших в моем царстве сераскиров имеют под своей рукой сорок тысяч аскеров и не могут поймать какого-то паршивого расшибателя черепов. О, до чего мы дожили! Что ты скажешь в свое оправдание, Джаны-Бек?

— На все воля аллаха, мой повелитель. Я не раз приносил тебе победу на конце моей сабли, и если мне не удалось поймать Дели, значит, на то воля всевышнего.

— Воля хана будет выполнена — я пошлю голову Дели в Солхат в самое ближайшее время, — произнес Халиль-бей. — Хватит говорить о нем. Я прибыл перед святые очи хана, чтобы ответить на другой вопрос. Устами хана Джаны-Бек спросил меня — не застоялись ли мои кони, не разучились ли мои воины сидеть в седле? Я отвечаю доблестному владыке моему — я хоть завтра готов выступить, пусть только великий скажет, куда.

— Мне донесли недавно, что старый Ахмат, хан Золотой Орды, собрался в набег на русские земли. Поведали мне также о замыслах иных, которые вынашивает этот презренный. Ахмат заключил союз с Казимиром и после набега на владения Ак-бея[50] хочет ударить нам в спину. Тому не бывать. Мы не станем ждать этого. Как только воины Ахмата уйдут к Москве, мы разнесем его столицу на кончиках наших копий. Будьте готовы. Первыми пойдут твои воины, Халиль-бей, и только тебе перепадет лучшая добыча.

Халиль почтительно склонил голову в знак согласия.

— Позволь, великий хан, обратиться к тебе за помощью.

— Говори.

— Ты знаешь сына моего, Алима?

— Знаю. Хороший джигит.

— Молод и глуп еще. Увидел недавно на базаре дочь русского купца из Сурожа и вздумал похитить ее. Его взяли в плен и заключили в крепость. Как быть теперь, посоветуй.

— Ты не просил милости у консула ди Негро?

— Бесполезно, великий хан. Алим не назвал себя, и мне нет смысла обращаться к консулу.

— Если выкупить его?

— С ним его друзья, и он не выйдет один. Выкупить всех нельзя — дело уже оглашено, и сына ждет суд. Только твое слово может помочь мне в моем горе.

— Приготовь мешок золота, и я дам тебе добрый совет…

— Будь счастлив, мудрый и великодушный, — в один голос произнесли Халиль и Джаны и, кланяясь, вышли от хана.

У старого фонтана они разошлись.

Ширин-бей пошел в свой дом, построенный при ханской столице, а Джаны свернул в проход под большой мечетью. Здесь он переждал немного, а потом снова вернулся во дворец.