…Скажи лишь — да, и станешь атаманом, и будем мы тебе повиноваться, тебя любить и чтить…

Рассвет в горах наступает внезапно. Он подкрадывается незаметно из-за гор и вдруг обрушивает на землю лавину света. Мгновенно рассеивается тьма, с гор в долины ползут синеватые облака тумана.

Идти в гору трудно. Тропинка узкая, словно желобок по каменистой земле проложен. Да это желоб и есть. Идет дорожка больше канавами, где весной сбегают с гор холодные ручьи снеговой воды. По этим же углублениям стремительно несутся в долину желтые дождевые воды летом.

Несутся воды, захватывая с собой мягкую землю, мелкий щебень. Проходят сотни лет — округляются стены канавки, желобом бежит она с вершины горы.

Ивашка и Василько идут рядом. Оба устали изрядно, но на коней садиться не хотят. У Сокола мучительно болят ноги, но он крепится, молчит. Молчит и Ивашка, хотя тоже нелегко ему.

Василько первый не выдерживает:

— Отдохнуть бы…

— Потерпи немного, вот ужо полянка ровная будет.

И верно — закрытая нависшими с двух сторон широкими густыми зелеными кронами тропа вдруг вырвалась на простор. Светлая маленькая полянка открылась взору измученных людей.

Здесь решили сделать привал.

Ивашка прилег на траву. Перед тем сказал Васильку:

— Где хорониться нам — у Козонка спроси. Он, должно, места эти хорошо знает. Охрану выставить не забудь.

Василько кивнул головой и стал оглядывать поляну, людей, в беспорядке расположившихся на траве. Все устали, хотели спать, но никто не ложился — ждали приказа. От кого ждали, Василько не мог понять. Люди глядели на него, а какое он имел право повелевать, если был таким же, как и все.

Вот поднялся невысокий, крепкий старик и, не глядя ни на кого, про себя вроде, проговорил:

— Собрались мы теперя ватагой, а старшего нет. Это все одно, что тулово без головы. Подумать надо, братья.

Василько понял, что ему надо высказать все, что думал он во время пути о судьбе людей, собранных здесь.

— Друзья, братья! — голос у Василька спокойный, сильный. — Вот мы и свободны. Не свистит над нами татарская нагайка, не скованы мы единой цепью. Как птахи, вольны. Лети куда хочешь. А куда лететь? Может, вы, братья, посоветуете?

— У самих про то без краев думы! — крикнул кто-то.

— Пришли сюда, а дальше что?!

— Куда идти, не знаем!

— Говори ты!

— Скажи о мыслях своих!

Василько жестом попросил всех подойти ближе. Когда люди расположились вокруг него, Василько заговорил:

— Была у меня сперва такая мысль — разойтись всем в разные стороны. и ночами тайно, поодиночке, пробираться в родные места. Дойдем ли?

— Не дойдем! — закричали чуть ли не все.

— Поистомились, оправиться надо!

— Переловят нас поодиночке-то.

— Дума эта плоха!

— Верно, братья! Мысли эти не про нас. Нам надо ватагой свою долю искать. Спервоначалу надо старшого выбрать.

— Будь ты старшим! — крикнули сзади. — Видим, не глуп парень.

— Негоже так, други. Вы меня не знаете. Может, я завтра же на гибель вас поведу. По-моему, надо так решить: пусть каждый из нас подумает — не желает ли он стать атаманом. Если найдется такой — пусть скажет, как и куда он будет водить ватагу, какой путь изберет. И если путь, им избранный, придется всем по душе, ему и быть старшим.

Тихо стало на поляне.

Взять в голову думу об атаманстве легко каждому. Но путь ватаге избрать — ой, нелегко! Молчат люди. Ждут.

Наконец, на круг вышел смуглый, как цыган, человек. Старая войлочная шляпа на затылке, из-под нее на узкий лоб падает курчавая прядь волос. Глаза быстрые, смешливые, руки длинные, подвижные. Он заговорил:

— Охоты быть атаманом у меня нету. Но ежели бы я вел ватагу, то мы ходили бы по смелым дорогам. По мне — разгуляться ватаге на всю ширь! Налетать на богатые селения, держать в страхе все дороги окрест. Добывать оружие, золото да камни драгоценные. А когда ватага станет богатой, откупиться от татар, найти добрых коней, да и по домам. Вот как, по-моему, должен думать наш атаман.

Ватага зашумела, заволновалась.

— Я бы к тому атаману в ватагу не пошел, — спокойно произнес Василько. — Да и выйдет, что не ватага это, а шайка разбойников. Разве креста на нас нет — в разбойники-то идти. Нам ли, люду, измученному всякими грабителями, думать самим о разбое… А по мне так жить надо: найти в горах место тайное и неприступное и устроить там жилье. Оклематься[32], отдохнуть. Оружия у нас немало есть — будем ходить на охоту. Зверья в сих лесах много. Мясо на еду, шкуры на одежду. А войдем в силу, подумаем, как и оружие каждому добыть.

— Так и будем всю жизнь в норе сидеть, как кроты! — выкрикнул смуглый. — Пошто оружие иметь, если в бой не ходить?

— Раны залечим, сил наберемся, начнем пробиваться к Корчеву. Дорога будет с боями — туда свободно не пройти. Вот и оружие пригодится.

— А что в Корчеве?

— Сказывают, там перехвачено море Русское рукавом узким. Отобьем ладьи и переправимся на тот край. А там и Дон недалеко — земля вольная. Как думаете, братцы?

Люди зашумели одобрительно.

— Кто еще за атамана хочет говорить?

Никто не двигался с места. И опять зашумели люди:

— Тебе атаманом быть, Василько, не желаем другого.

— Твое слово, атаман.

— Что дальше делать?

Василько хотел снова заговорить о дружбе и крепости, но передумал и коротко произнес:

— Ватаге спать до ночи. Днем идти опасно — дорогу перейдем в темноте.

— А охрану? — спросил Ивашка.

— Мне первое слово, мне первому и в дозор.

— И то верно, — засмеялся Ивашка.

* * *

Над поляной поднялось солнце. Горячие лучи обсушили траву, нагрели землю.

Ватажники крепко спят на шелковистой мураве в тени деревьев, обступивших поляну.

Только Ольге не спится. Очень неловко ей в тесной одежде татарского воина. Малахай она сбросила, раскинув по плечам тяжелые косы, а как кафтан с кольчугой снять?.. А тут еще сердце чего-то ждет и отчего-то замирает.

Атаман с Ивашкой обошли вокруг поляны; вот Ивашка улыбнулся и что-то сказал, бросив взгляд в сторону Ольги.

Атаман понимающе кивнул головой и пошел к коновязи. Развязал узел, притороченный к седлу, вытянул полотно шатра. В дальнем углу поляны вырезал кинжалом кол и с силой вдавил его острием в землю. На кол натянул шатер, принес переметную суму, в которой лежала одежда девушки, и крикнул:

— Иди в шатер — переоденься! Неловко, чай, в одежде воинской.

Светлые лучи, как иглы, скользят над деревьями, через просветы в листве снопами бьют в полотнище шатра. От того шатер становится матово-прозрачным, как фарфор. На полотне яркие цветные тени листьев.

Ольга переоделась и вышла из шатра. Распрямилась, поправила венец кос на голове, оглянувшись, опустилась на ковер густых трав.

Василько сидел поодаль. Подошел Ивашка.

— Стал атаманом — расселся, будто князь, — подтолкнул он Василька. — А кто Ольгу за вызволение благодарить будет? Может, я?

— Не осмелюсь как-то.

— Ну-ну, иди!

Сокол, осторожно ступая, словно боясь разбудить ватажников, подошел к Ольге, снял шапку, поклонился, коснувшись рукой земли.

— Други мои по неволе… велели поклониться тебе/ Если бы не ты… греметь нам цепями. Спаси бог тебя за это.

Ольга поднялась с земли, ответила на поклон:

— Моя заслуга того не стоит. Если бы не Федор да не дядя Иван…

— От меня тоже вечное спасибо. Всю жизнь в долгу буду.

— И я твоей услуги не забуду. Дикое поле помнишь ли? Если бы не твоя дружина, что бы с нами сталось…

— Неужто с той поры помнила? — тихо сказал Василько.

Ольга помолчала, опустив глаза, потом спросила:

— А ты, я чаю, и не приметил меня тогда? Хоть и дальняя была дорога, ты к возку нашему ни разу не подъехал. А мне, видит бог, так поговорить с тобой хотелось.

— Смел ли я! — с жаром ответил Василько. — Мне ли, простому дружиннику, водить с тобой речи, да еще при отце.

— Тятенька мой — добрый.

— А коль честно сказать, — не отца я твоего боялся, а самого себя. И то правда — легко сердце отдать, а как потом жить без него! Подошел бы я к тебе, поговорил, а что далее? Уехала бы ты, а мне терзаться да мучиться. Потому и не подъехал — сам себя уберегал.

— Уберег? — Ольга притянула к себе ветку клена и пытливо поглядела на атамана.

— Потом весь год каялся. Думал — лучше бы поговорить, может, отпугнула б ты меня неласковым словом, и все забылось бы. А то… — Сокол не досказал, но Ольга хорошо поняла его.

Потом они долго молчали, а думали об одном.

Мудреную загадку загадала жизнь Ольге и Соколу. И как ни прикидывал каждый из них, получалось одно — их пути снова должны разойтись. Не быть им вместе…

Умом это можно понять, а вот сердцем… Сыздавна известно — сердце редко ладит с рассудком, и часто побеждает сердце.

Так и сейчас. Глянула Ольга в глаза Васильку и поняла — не жить ей без него. Шагнула к Соколу, уронила ему голову на грудь.

— Сокол ты мой! Никого до тебя не любила… никого…

Ватага спала весь день непробудно. Люди отсыпались за долгие бессонные ночи страшного пути.

Наступил длинный южный вечер. Ночь входила в лес как бы нехотя, долго не исчезала за горами светлая полоска вечерней зари. Тиха и неторопливо меркла ясная синева небес.

Атаману так и не удалось поспать в этот день. Долго он сидел с Ольгой, вел с ней нескончаемые разговоры, радостные, светлые. Затем вспомнили, что людей надо кормить. Может, и не пришло бы это на ум, если бы сами не проголодались. В двух мешках, притороченных к седлам (в тех, что подняли на месте стычки), обнаружили крупу.

Сокод вбил две рогульки в землю, приладил перекладину и подвесил на нее котел. Пока Ольга ходила к ручью за водой, Василько набрал сухих сучьев и развел под котлом огонь. Соли в сумах не нашли, посмеялись над тем и согласно решили, что голод не тетка, каша пойдет и несоленая.

Сокол смотрел на Ольгу, хлопотавшую у очага, и радостно улыбался. «Какая бы хорошая жена в доме была, — подумал он и сразу спохватился. — Где тот дом, где жизнь, где свобода!»

Разве отдаст сурожский купец свою единственную дочь за него? Да и за кого отдавать-то? Кто он? Ни воин, ни разбойник, ни раб, ни слуга. Даже звания у него теперь не стало.

Нет, хотя звание есть. Можно прийти и сказать сурожскому купцу: «Утеклец я, лесной бродяга, не отдашь ли за меня свою дочь?»…

А может, бросить ватагу и стать холопом сурожца? Нет, тоже негоже, никогда не слышал Василько, чтобы богатый человек отдавал свою дочь холопу. И не только в этом дело: ватагу оставлять нельзя. Как покинуть друзей, которые так доверчиво вручили ему свои судьбы, свои жизни. Бог знает, как сложится их доля, если поведет ватагу Филька Черный, тот самый цыгановатый парень. Горячий и легкодумный человек погубит в разбое людей. Нет, ватагу Сокол не бросит!

И как знать, может, именно здесь найдет Сокол свое счастье! Если девушка любит по-настоящему, не оставит она любимого. Дорога в лес ей известна… А вдруг забудет? Сердце девичье переменчиво.

— О чем задумался, Вася? — спросила Ольга.

— О словах твоих.

— Много говорено — напомни.

— Чтоб к отцу твоему идти.

— Надумал?!

— Нет, Ольга. Не могу я холопом, особливо, если ты будешь рядом. К горю и беде приведет это. Холопом не буду!

— Гордый ты. Оставайся атаманом. Кем бы ты ни был — я буду любить только тебя. Любить вечно, всегда. Буду ездить к тебе в лес.

— А потом?

— Бог даст — вместе будем. Обоим надо думать об этом.

— Если бы! — Василько привлек к себе Ольгу.

Ужинали недолго. Ватажники, сорвав каждый по лопуху, подходили к очагу, и Ольга накладывала им в листы по две большие ложки каши.

Скоро двинулись в путь. Впереди Козонок, за ним атаман. Третьим шел Ивашка, держась за стремя седла, в котором сидела Ольга. Ватажники шли следом.

Ночь, как и прошлая, была лунной, светлой. Атаман и Ивашка перед тем, как двинуться в путь, долго говорили с Козонком, который места окрест Сурожа знал хорошо. На куске полотна обугленной головней Федька довольно верно изобразил берег моря, точками указал Кафу, Сурож и Солхат, извилистыми змейками нарисовал дороги и тропы, а затем предложил места, где можно разбить стан для ватаги.

Велики и суровы приморские горы, поросли они дремучим лесом на много верст вокруг — есть где укрыться.

Выбрали Черную скалу. К ней и идет сейчас ватага.

* * *

На живописных холмах, что раскинулись правее большой дороги на Солхат, стоит татарский аул. Сакли неумело приткнуты на пригорках. Неуютны они, мало пригодны для жилья. Это и понятно — не умеют татары строить, совсем недавно их предки — кочевники — свободно и хорошо обходились шатром или юртой, а то и вовсе ночевали в степи под открытым небом.

Широко разбросанный аул издали походил на кочевье. Только в одном месте, где начиналась узкая горная дорожка на Сурож, сакли стояли теснее. Здесь находилась старая корчма, вокруг которой и разрослось селение.

Низенький, сложенный из камня дом с двумя подвалами стоит на пригорке, над плоской крышей длинный шест. На шесте развевается конский хвост, чуть ниже укреплена половина выдолбленной и засушенной тыквы. На безмолвном языке дорог это означает: «Путник, стой! Здесь найдешь ты стойло для коня и сможешь утолить свою жажду соками земли». На Солхат ли, на Кафу или на Сурож едет путник — ему не миновать корчмы. Всем-пешим и конным дают здесь приют. Хозяин корчмы, хитрый старый армянин Геворок, не то шутки ради, не то ради приманки каленым гвоздем выжег на двери пять слов: «Еда, вино во вторник даром». Эта шутка запросто разорила бы Геворока, если бы он во вторник каждой недели не уезжал в Сурож или Солхат за товарами и провизией, запирая наглухо двери корчмы.

Многие путники знали это и по вторникам, минуя корчму, смеялись про себя. Татары прозвали корчму «салы», что значит — вторник. И прилепилось это имя к заведению Геворока, а затем и к селению[33].

Если идти от аула Салы на юго-восток через лес, то, пройдя верст пятнадцать, а может, и немного более, выйдешь к невысокой горе. Стоит она в низине одна, как в гигантской чаше, а вокруг высокая гряда гор-утесов. За ними — море. У основания горы возвышается скала. Издалека она похожа на стену крепости, которая полукругом обнимает гору с запада. Вершина скалы ровная, словно руками человеческими обтесанная.

Камень в скале черный с красными прожилками, потому и назвали люди это место Черным камнем. В редких щелях растут цепкие сосенки, да кое-где пробивается зеленая трава. За скалой гора вся поросла густым могучим дубняком да орешником. Между скалой и склоном горы широкая поляна. На поляне всегда тихо: ветру не пробиться сюда — с запада поляна, как щитом, прикрыта скалой, с севера и с востока — горой. Только к югу открыта эта благословенная полоска земли.

Если сойти с поляны вниз, увидишь: в густом зеленом кустарнике журчит быстрый ручей.

Лучшего места для ватажников не найти.

Ватага шла неспешно, с предосторожностями. Через дороги перебегали скрыто, по одному. К Черному камню подошли после полудня. Сокол собрал людей и разослал их во все стороны.

— Пусть каждый отойдет от поляны на две-три версты и осмотрит, что там есть. Вам здесь жить, вам и место облюбовывать. Потом решим — быть тут или иное искать.

— Лучшего не найти, — сказал Козонок, когда люди разошлись. — В скале пещера есть на случай непогоды. Обживай место, Василько, а нам пора и честь знать. Ольгу, поди, отец заждался, затревожился, да и меня хозяин за задержку не помилует.

— Пойдем, Оленька, соберу тебя в дорогу, — сказал Василько, и они пошли к стоянке лошадей.

Козонок подошел к Ивашке. Тот снова лежал, прислонившись спиной к дереву, и о чем-то размышлял.

— Тяжелую думу думаешь, Иване, — произнес Козонок. — И знаю какую. Я вот что тебе скажу: оставайся ты пока здесь. Я тоже у Негро недолгий жилец — при случае к вам в ватагу махну. Ты здесь нужен. Атаман молод, хотя и смел. Мудрость ему твоя будет полезна. О сем подумай.

— Позови ко мне Ольгу, — попросил Ивашка.

Ольга и Сокол подошли к нему вместе.

— Ты прости меня, Оленька, за то, что звал. Болен я и далее идти не могу. Я здесь покамест останусь, а поправлюсь ужо и у вас побываю. Спаси бог твоего отца, что не дал умереть в неволе. Особливо тебя благодарю. Если б не ты да не Козонок… Всю жизнь помнить буду вашу доброту. Кланяйся отцу, скажи, земной поклон, мол, шлет.

— Спаси тебя бог, дядюшка Иван, — ласково проговорила Ольга. — Не тебе, а мне благодарить надо. Если бы не ты, не нашла бы я радость мою. — И она прижалась к руке Василька. — Выздоравливай скорей, ты в нашем доме всегда будешь желанным. Приходи.

Сборы были недолги. Переседлав коней, слуги поехали вперед. За ними, распрощавшись с Ивашкой, двинулся Козонок. Ольга и Василько шли последними. Шли и молчали. Когда тропинка привела к ручью, Федька оглянулся, усмехнувшись в бороду, крикнул:

— Я у дороги ждать буду! — и пустил коня рысью.

— Уезжаешь?.. — тихо сказал Сокол. — Я всегда буду думать о тебе, каждый день к себе ждать.

— Василек ты мой… Жди! — с грустью сказала Ольга. — Я тятеньке все расскажу, он поймет меня.

— Ты што! — встревожился Сокол. — Да разве можно тятеньке! Подумай сама. Для твоего отца я разбойник, беглый. Он, поди, не такого в женихи тебе готовит. Он все сделает, чтобы помешать нашему счастью. Не говори, приезжай тайно.

— До каких пор таиться будем?

— Пока богатым не стану!

— Грабить начнешь! — испугалась Ольга.

— В честном бою буду брать. Вот увидишь. Ну, будь счастлива…

Потом Василько долго целовал Ольгу, чувствуя на губах соленый вкус слез.

— Не грусти.

Он легко подсадил ее в седло и стоял до тех пор, пока не скрылась Ольга за поворотом.

Сокол вернулся на поляну и стал ожидать людей. Они долго не возвращались. Атаману и самому хотелось бы сейчас бродить бесконечно, вдыхать свежесть леса, наслаждаться тишиной и покоем. Он хорошо понимал своих друзей, намаявшихся в неволе, в тесных гнилых подвалах татарски) караван-сараев.

«Нескоро соберутся», — подумал он и прилег на траву. Над ним опрокинулась чаша голубого неба. Сквозь узорчатую листву кленов на лицо падали редкие солнечные пятна, и было приятно ощущать одновременно свежую прохладу тени и ласковое солнечное тепло.

Странные мысли овладели атаманом. Об Ольге мысли те. Только богатство и слава поставят его в ряд с купцом, только тогда можно говорить о женитьбе. Грабить? Нет, нельзя думать об этом. Бедному народу надо помогать, а не отнимать у него. Бедному? А богатые? Верно ли щадить тех, кто на крови бедняков нажил. великую казну, славу и благородное имя? Разобраться в этом надо… Обязательно надо…

Первым возвратился Филька Черный с двумя молодыми невысокими крепышами. Погруженный в свои думы, Сокол не заметил их прихода.

— Это я пришел, — сказал Филька, подходя к нему, — а со мной Митька и Микешка — братья.

— Говорите, что видели, — Сокол поднялся с земли.

— Оглядели мы с Митькой да Микешкой скалу всю с края до края. Камень велик, пять сороков саженей[34] в длину будет, ежели не более. И опять же широк камешек. Скала высоченная, ровная — защитит нас надежно. Отыскали мы с Митькой и Микешкой пещеру великую. В непогодь для всей ватаги прикрытие будет, а коли бог даст, то и зимовать в ней можно.

— Покажи, — кратко приказал атаман, и они направились к скале.

Вход в пещеру был скрыт кустами густо разросшегося терна. Раздвинув их, Филька первый вошел в темную пасть скалы. Пол пещеры был сухой и весь засыпан мелкими каменьями, видимо, здесь когда-то бежал ручей. Стены пещеры неровные, но прочные. Вверху они сходятся, образуя свод. Чем дальше двигались люди, тем свод становился выше. Вдали показался свет. Атаман сначала подумал, что это выход из пещеры, оказалось — щель в своде, через которую виднелась узкая полоска неба.

Дальше пещера поворачивала влево, в глубине виднелись еще несколько разветвлений, которые осматривать пока не стали. Главное, пещера вполне годилась для жилья.

Возвратившись на поляну, атаман увидел здесь всю ватагу. Он с радостью заметил, что люди не теряли времени даром. У всея были мокрые волосы, свежие, умытые лица. Многие успели привести в божеский вид свою одежду.

— Говорите, что усмотрели, — сказал Сокол и указал на стоящего впереди высокого русого человека. — Вот ты почни.

— Был я внизу у ручья…

— Спервоначалу назовись, чтоб знал я.

— Кириллом кличут. С Днепра я.

— Говори, Кирилла с Днепра.

— По ручью я прошел версты две, а может, три. По берегам кустарников множество, цветут они разным цветом, каким — не знаю. На Днепре таких нет. Думаю, к лету ягод много будет. Съедобны ли — тоже не знаю. Вода в ручье чистая, для питья годится. Зверья много. Видел лисицу, зайчишки шмыгают, зрил оленя, коз. Птицы множество. Людей близко нет. Я думаю, все.

Следующим к атаману подошел красивый юноша. Карие с искорками глаза, брови черные вразлет, лицо румяное.

— Зовут меня Грицько. Черкасин[35] я.

— Говори, Грицько.

— У той стороне, что против скалы, никого, кромя гор да дерев, нема. Зверья теж багато. Вороги с той стороны не придуть, бо нияких дорог нема. Все.

— Ты скажи. — Атаман указал на усача, стоящего за Грицьком.

— Умет! — сказал, приложив руку к груди, усатый. — Моя Кавказ. Говорить не знаю.

— Не беда. Научишься… Еще кто скажет?

К атаману подошел следующий разведчик…

Место всем пришлось по нраву, кроме того, атаман, хоть и бегло, но узнал каждого, с кем придется делить ему тяготы лесной жизни.

В ватаге насчиталось сорок два человека. И что особо радовало атамана — были среди них ковали, плотники, швецы и каменных дел мастера. Оружия оказалось немного: пять сабель, двенадцать мечей и шесть поясных ножей. Кроме того, на месте стычки подняли топоры (тоже сгодятся при случае) и одно сломанное копье. Тут же просмотрели переметные сумы и всю одежду, которую нашли, роздали тем, кто больше в ней нуждался.

Имущества ватага имела также мало: четыре добрых коня (Ивашкин сивый, татарский вороной да два рыжих жеребца, пойманных на развилке), шатер, котел, да еще цепи и кандалы. Вот и все. Шатер, посоветовавшись с ватагой, Сокол решил перешить со временем на штаны и рубахи.

Подсчитавши все, атаман занялся хозяйством. Часть людей послал в лес, повелел мастерить стрелы да луки и промышлять зверя. Иных заставил делать стойло для лошадей, остальные пошли обживать пещеру.

В сумерки ватага снова собралась вместе. Распалили костер, наварили еды. Охотники вернулись с добычей небогатой, однако поужинали сытно.

— Первый день прошел у нас ладно, — сказал атаман, собрав ватагу. — Только я, братья, одним недоволен. Не все сегодняшнюю свою добычу отдали в общий котел. Ватага крепкой дружбой жива, а не тем, что каждый будет для себя стараться. Думай об артели, а ватага тебя не даст в обиду. Все, что добыл, клади вместе — так будем жить.

— Согласны! — ухнули люди.

— Добра!

— А ты согласен? — обратился атаман к Фильке.

— С чем? — усмешливо спросил тот.

— С тем, что не для себя, а для артели каждый добытчик.

— Вестимо, согласен.

Василько подошел к Фильке, потянул за шнурки воротника. Филька не успел моргнуть глазом, как атаман выдернул у него из-за пазухи тяжелый коричневый кисет.

— Не тронь, не твое! — скрипнув зубами, глухо сказал Филька и рванул из рук атамана кисет. Тонкая кожа не выдержала рывка, распоролась, и на траву, заблестев золотистыми чешуйками, посыпались монеты.

— Подними сейчас же, — сурово сказал Сокол. — Подними и скажи честно, где взял деньги?

— Сыздавна прячу. Мои это!

— Ан врешь, тать, — гневно произнес атаман. — Еще вчера днем эти деньги были в кармане убитого татарина, коего ты и ограбил. Это золото принадлежит ватаге, а ты задумал утаить! В первый же день воровство. И у кого? У ватаги! Поднимай деньги!

Сжимая в руке кисет с оставшимися деньгами, Филька оглядел людей. Они глаз не отводили, смотрели молча, осуждающе. Наклонившись, будто собираясь поднять деньги, Филька вдруг сделал резкий прыжок в сторону и бросился бежать. Атаман устремился за ним.

Не пробежав и десяти шагов, Филька споткнулся и упал на траву. Василько с разбегу перелетел через него. Поднимаясь, он заметил, что в руке Фильки сверкнуло лезвие ножа. Без колебаний выдернул из ножен свою саблю и, не успел Филька поднять руку, взмахнул ею. Потом вытер полой кафтана клинок, всунул в ножны и спокойно сказал:

— Митька и Микешка уберут это воровское отродье. А ты, Кирилл, собери деньги, завтра вынесем на ватагу. Сейчас выставить дозоры и спать.

Ватажники не спеша расходились по своим местам. Кирилл и Грицько, собрав деньги, шли рядом.

— Атаман будет крепкий, настоящий, — сказал коротко Кирилл.

— Да, добрый буде батько.