Трудно объяснить, откуда взялось название «Солнечный кряж». Ничего сколько-нибудь похожего на кряж тут не было. Местность ровная, что очень подходило престарелым обитателям. Дом окружал просторный; хотя и ничем не примечательный сад. Сам пансионат размещался в довольно большом викторианском особняке, хорошо отремонтированном. Рядом росло несколько тенистых красивых деревьев, одна стена дома была увита диким виноградом, а две араукарии придавали зданию экзотический вид. В удобных местах на солнышке было расставлено несколько скамеек, два-три шезлонга, а на крытой веранде старушки могли сидеть, не боясь восточных ветров.

Томми нажал на кнопку звонка, и вскоре их впустила несколько утомленная молодая женщина в нейлоновом халате. Она провела их в маленькую гостиную и едва слышно сказала:

— Я сообщу мисс Паккард. Она ждет вас и сейчас спустится. Подождите немного, хорошо? У нас снова проблемы с этой миссис Каррэвей. Понимаете, опять проглотила наперсток.

— А как же она могла сделать такое? — в удивлении спросила Таппенс.

— А она делает это ради хохмы, — кратко объяснила прислуга. — Постоянно.

Она ушла, а Таппенс села и задумчиво сказала:

— Не думаю, что проглотить наперсток — удовольствие. Его, наверное, бросает то вверх, то вниз по пищеводу. Ты так не думаешь?

Ждать им пришлось недолго: дверь открылась, и вошла мисс Паккард с извинениями. Это была крупная женщина лет пятидесяти, с волосами песочного цвета. Вокруг нее витала какая-то аура спокойной деловитости, которой Томми всегда восхищался.

— Прошу прощения, если заставила вас ждать, мистер Бересфорд, — сказала она. — Здравствуйте, миссис Бересфорд, я так рада, что и вы приехали.

— Я слышал, кто-то что-то проглотил, — сказал Томми.

— Ах, так значит, Марлен вам сказала? Да, это старая миссис Каррэвей. Она постоянно глотает всякие вещи. Трудно с ними, знаете ли, за всеми не уследишь. Одно дело, когда этим занимаются дети, но если такое хобби обнаруживается у старушенции, это кажется смешным. Год от года все хуже и хуже. И самое смешное в том, что ей это, похоже, нипочем.

— Возможно, ее отец был шпагоглотателем, — предположила Таппенс.

— Весьма интересная мысль, миссис Бересфорд. Возможно, именно этим все и объясняется. Я сообщила мисс Фэншо, что вы приедете, мистер Бересфорд, — продолжала она. — Не знаю, право, дошло ли до нее. Вы знаете, до нее не всегда доходит.

— Как она последнее время?

— Боюсь, довольно быстро сдает, — участливо сказала мисс Паккард. — Право, никогда не знаешь, что до нее доходит, а что нет. Я сказала ей вчера вечером, а она ответила, что я наверняка ошибаюсь, поскольку семестр еще не кончился. Она, похоже, думала, что вы еще учитесь. Бедные старушки, у них все так перепутывается в головах, особенно когда речь идет о времени. Однако сегодня утром, когда я напомнила ей о вашем визите, она заявила, что это совершенно невозможно, поскольку вы умерли. Ну что ж, — бодро продолжала мисс Паккард, — она узнает вас, когда увидит.

— А как ее здоровье? Почти без изменений?

— Ну, наверное, лучшего и ожидать нельзя. Откровенно говоря, я не думаю, знаете ли, что она еще долго будет с нами. Страданий она никаких не испытывает, но состояние ее сердца нисколько не улучшилось. Правду сказать, она гораздо хуже. Так что, наверное, не мешало бы вам знать, что надо быть ко всему готовым, чтобы ее смерть не застала вас врасплох.

— Мы привезли ей цветов, — сказала Таппенс.

— И коробку шоколадных конфет, — добавил Томми.

— Это, конечно, очень мило с вашей стороны. Она будет довольна. Хотите подняться к ней прямо сейчас?

Томми и Таппенс встали и вышли за мисс Паккард из комнаты. Она повела их по широкой лестнице. Когда они проходили мимо одной из комнат в коридоре наверху, ее дверь вдруг растворилась, и оттуда с горделивым видом вышла маленькая женщина футов пяти росту, крича громким пронзительным голосом:

— Я требую мое какао. Я требую мое какао. Где нянечка Джейн? Я требую мое какао.

Женщина в униформе медсестры выскочила из соседней двери со словами:

— Успокойтесь, успокойтесь, дорогая, все в порядке. Вы уже пили какао. Вы выпили его двадцать минут назад.

— Нет, не пила, няня. Это не правда. Не пила я никакого какао. Меня мучает жажда.

— Ну, если хотите, я налью вам еще одну чашку.

— Как же я могу выпить еще одну, если я еще ни одной не выпила?

Они зашагали дальше, и мисс Паккард, коротко постучав в дверь в конце коридора, открыла ее и вошла в комнату.

— Ну, мисс Фэншо, — бодренько сказала она. — Вот он ваш племянник, пришел вас проведать. Здорово, правда?

На кровати у окна престарелая леди резко села на взбитых подушках. У нее были волосы стального цвета и тонкое морщинистое лицо с крупным носом. Весь вид ее говорил, что она недовольна. Томми вышел вперед.

— Привет, тетушка Ада, — сказал он. — Как самочувствие?

Тетушка Ада не обратила на него ровно никакого внимания; она сердито обратилась к мисс Паккард:

— Уж и не знаю, чего это вам вздумалось водить мужчин в спальню к даме, — заявила она. — В дни моей юности это бы посчитали неприличным! И еще заявляете, будто он мой племянник! Нет, право! Кто это такой? — Слесарь-водопроводчик или электрик?

— Ну, ну, это не слишком учтиво, — мягко сказала мисс Паккард.

— Я ваш племянник Томас Бересфорд, — сказал Томми. Он протянул ей коробку. — Я принес вам коробку шоколадных конфет.

— Нечего ко мне подъезжать, — сказала тетушка Ада. — Знаю я вас. Соврете — недорого возьмете. А кто эта женщина? — Она с отвращением оглядела миссис Бересфорд.

— Я Пруденс, — ответила миссис Бересфорд. — Ваша племянница Пруденс.

— Какое нелепое имя, — заметила тетушка Ада. — Как будто это горничная. У моего внучатого дяди Мэттью была горничная, которую звали Утешение, а служанку звали Возрадуйся Господу. Он был методистом. Но моя внучатая тетушка Фэнни вскоре положила этому конец. Заявила ей, что пока та у нее в доме, ее будут звать Ребеккой.

— Я принесла вам розы, — сказала Таппенс.

— Тут больной человек, тут не место цветам. Они забирают весь кислород.

— Я поставлю их в вазу, — предложила мисс Паккард.

— Как бы не так. Уж вам бы следовало знать, что все равно выйдет по-моему.

— Вы, вроде, в отличной форме, тетушка Ада, — проговорил мистер Бересфорд. — Настроены по-боевому, я бы сказал.

— Я вас раскусила, не беспокойтесь. С чего это вы заявляете, будто вы мой племянник? Как, говорите, ваше имя? Томас?

— Да, Томас, или Томми.

— Сроду о вас не слыхала, — продолжала тетушка Ада. — У меня был всего один племянник, а звали его Уильям. Его убило в последнюю войну. Оно и к лучшему. Останься он жить, из него бы ничего не вышло. Я устала, — заявила вдруг тетя Ада, откидываясь на подушки и поворачивая голову к мисс Паккард. — Уведите их. Вы не должны допускать ко мне посторонних.

— Я полагала, короткое посещение взбодрит вас, — совершенно невозмутимо отвечала мисс Паккард.

Тетушка Ада издала басовитый звук, свидетельствующий о безудержном веселье.

— Ну что ж, — бодро заговорила Таппенс, — мы уходим. Я оставлю вам розы. Может, вы еще передумаете. Пошли, Томми, — и Таппенс повернулась к двери.

— Ну, до свидания, тетушка Ада. Жаль, конечно, что вы не помните меня.

Тетушка Ада молчала. Таппенс и мисс Паккард направились к двери. Томми двинулся за ними.

— Вернись, ты, — повысив голос, сказала тетушка Ада. — Я отлично тебя знаю. Ты Томас. Ты когда-то, был красноволосый. Морковка — вот какого цвета были у тебя волосы. Вернись. С тобой еще поговорю, а эта баба мне тут не нужна. И зачем делать вид, будто она твоя Жена, — уж мне ли не знать? Тебе бы не следовало приводить сюда такую женщину. Поди посиди вот в этом кресле и расскажи мне о своей дорогой маме. А ты уходи, — добавила тетя Ада, как бы вспомнив о Таппенс, которая мялась в дверях, и махнула рукой.

Таппенс тут же удалилась.

— Это у нее бывает, — невозмутимо сказала мисс Паккард, когда они спускались по лестнице. — Иногда, вы знаете, она может быть очень обходительной. Вы вряд ли этому поверите.

Томми сел в кресло, указанное ему тетушкой Адой, и кротко заметил, что о матери он почти ничего не может рассказать, поскольку та умерла почти сорок лет назад. Это заявление совершенно не тронуло тетушку Аду.

— Подумать только, — сказала она. — Неужто так давно? Ну время прямо летит. — Она оглядела его задумчивым взглядом. — Почему ты не женишься? — спросила она. — Подыщи себе какую-нибудь милую толковую женщину, которая бы за тобой ухаживала. Ты же стареешь. Да и нужды не будет связываться со всеми этими блудницами и таскать их сюда под видом своих жен.

— Похоже, в следующий раз мне придется заставить Таппенс прихватить с собой брачное свидетельство.

— Ах, значит, ты сделал из нее честную женщину? — спросила тетушка Ада.

— Мы женаты тридцать с лишним лет, — сказал Томми, — и у нас есть сын и дочь, и они оба тоже состоят в браке.

— Беда в том, — искусно вывернулась тетушка Ада, — что никто мне ничего не говорит. Если бы ты исправно держал меня в курсе дел…

Томми не стал спорить. Таппенс однажды дала ему серьезный наказ: «Если кто-то в возрасте старше шестидесяти пяти лет находит у тебя недостатки, — сказала она, — никогда не спорь. Никогда не пытайся отстаивать свою правоту. Сразу же извинись и скажи, что ты виноват и очень сожалеешь, и больше никогда этого не сделаешь».

В этот самый момент Томми вдруг осенило, что именно этой линии поведения и надо придерживаться с тетушкой Адой.

— Весьма сожалею, тетушка Ада, — сказал он. — Боюсь, что со временем люди становятся забывчивыми. Не у каждого же, — не моргнув глазом, продолжал он, — такая удивительная память, как у вас.

Тетушка Ада самодовольно ухмыльнулась. Другого слова тут просто не подобрать.

— Тут ты прав, — согласилась она. — Прости, если я приняла тебя несколько грубо, но я не люблю, когда мне навязываются. В этом доме никогда ни в чем нельзя быть уверенным. Могут впустить к тебе кого угодно, все равно кого. И если бы я принимала всех этих самозванцев, меня бы уже давно ограбили и убили прямо в постели.

— Ну, это вы уже, вероятно, перехватили, — возразил Томми.

— Как знать, — отвечала тетушка Ада. — Стоит почитать газеты или послушать людей. Не то чтобы я верила всему, что мне говорят. Но я держу ухо востро. Поверишь ли — намедни привели сюда незнакомого мужчину — сроду его не видела. Называл себя доктором Уильямсом. Сказал, что, мол, доктор Марри уехал в отпуск, а он его новый партнер. Новый партнер! Откуда мне было знать, что он новый партнер? Только с его слов?

— Ну, и он на самом деле оказался новым партнером доктора Марри?

— Ну, собственно говоря, — сказала тетушка Ада, слегка недовольная тем, что теряет свои позиции, — как оказалось, да. Но ведь никто не мог знать это наверняка. Он вдруг появился тут, приехал в какой-то машине, и при нем была эта маленькая черная коробочка, которую таскают доктора, чтобы мерить кровяное давление, ну и все такое. Она очень похожа на волшебный ящик, о котором когда-то столько говорили. Ну, да не о том речь. Просто в такой дом мог пройти кто угодно и заявить, что он доктор, и тут же все сиделки начнут самодовольно улыбаться, хихикать и говорить «да, доктор, разумеется, доктор», и стоять более или менее по стойке «смирно», глупые девчонки! А если бы пациентка поклялась, что не знает этого человека, они бы просто сказали, что у нее склероз, и она забывает людей. Я никогда не забываю ни одного лица, — твердо заявила тетушка Ада. — Никогда не забывала. Как твоя тетушка Каролина? Давненько уж не получала от нее никаких известий. Ты ее видишь?

Томми, как бы оправдываясь, ответил, что его тетя Каролина умерла пятнадцатью годами раньше. Тетя Ада приняла сообщение об этой кончине совершенно спокойно. В конце концов тетя Каролина приходилась ей не родной сестрой, а двоюродной.

— Все, похоже, умирают, — заявила она с каким-то наслаждением. — Никакой жизненной силы. Вот в чем их беда. Слабое сердце, коронарный тромбоз, высокое кровяное давление, хронический бронхит, ревматоидный артрит и все такое прочее. Хилый народец, все как один. Вот так доктора и зарабатывают себе на пропитание. Пичкают их пилюлями. Желтые пилюли, розовые пилюли, зеленые пилюли и — я бы не удивилась — даже черные пилюли. У-ф-ф! Сера и патока — вот чем пользовали во времена моей бабушки. Готова спорить, что это слабительное было нисколько не хуже любого другого средства. Когда был выбор, что делать — выздороветь или пить патоку с серой, — человек каждый раз предпочитал выздоровление. — Она удовлетворенно кивнула. — Нельзя доверять докторам по-настоящему, правда? Особенно когда дело профессиональное… какой-нибудь новый пунктик… мне говорили, тут очень часто травятся. Чтобы поставлять сердца хирургам, так мне говорили. Я и сама не думаю, что это правда. Мисс Паккард не из тех женщин, которые бы это потерпели…

Внизу мисс Паккард извиняющимся жестом указала на комнату, в которую вела дверь из холла.

— Мне очень жаль, миссис Бересфорд, но, я полагаю, вы знаете, что такое старики. Они могут полюбить или невзлюбить, и ничего с ними не поделаешь.

— Вероятно, очень трудно заправлять таким заведением, — заметила Таппенс.

— Да нет, право, — отвечала мисс Паккард. — Знаете, я даже получаю от этого удовольствие. И честное слово, я их всех очень люблю. Знаете, человек начинает любить людей, за которыми ему приходится присматривать. Я хочу сказать, у них есть свои маленькие прихоти и причуды, но с ними довольно легко справиться, если знаешь как.

Таппенс подумала про себя, что мисс Паккард — одна из тех, кому это определенно удается.

— Они ведь как дети, право, — снисходительно продолжала мисс Паккард. — Только дети гораздо логичней, отчего с ними порой трудно. Эти же люди нелогичны, им хочется, чтобы их утешили, сказав то, что им хочется услышать. После этого они опять некоторое время счастливы. Персонал у меня очень хороший. Все — люди терпеливые и доброго нрава и не шибко какие умные, поскольку умники обычно с гонором. Да, мисс Донован, что у вас? — Она повернулась в сторону сбегавшей по лестнице молодой женщины.

— Да опять эта миссис Локкетт, мисс Паккард. Она заявляет, что умирает, и хочет, чтобы немедленно позвали доктора.

— О-о, — совершенно невозмутимо произнесла мисс Паккард. — И от чего же она умирает на этот раз?

— Она заявляет, что в тушенке вчера были грибы и что она отравилась.

— Это уже что-то новое, — сказала мисс Паккард. — Пожалуй, я пойду и поговорю с ней. Очень жаль оставлять вас, миссис Бересфорд. В той комнате вы найдете журналы и газеты.

— Ах, ничего, не переживайте, — ответила Таппенс. Она вошла в комнату, которую ей указали. Это была уютная комната с видом на сад, куда вели стеклянные двери. Тут стояли кресла, на столах — вазы с цветами. На одной стене висела полка, на которой вперемешку стояли современные романы и книги о путешествиях, а также серия «Любимые литературные произведения» на случай, если обитателям дома снова захочется встретиться с ними. На столике лежали журналы.

Сейчас в комнате находилась всего одна посетительница, старушка с седыми волосами, зачесанными назад. Она сидела в кресле, держа стакан молока и глядя на него. У нее было симпатичное бело-розовое лицо, и она дружелюбно улыбалась Таппенс.

— Доброе утро, — сказала она. — Вы приехали сюда жить или просто навещаете кого-нибудь?

— Навещаю, — ответила Таппенс. — У меня здесь тетушка. Сейчас с нею мой муж. Мы решили, что, возможно, двое сразу для нее будет слишком.

— Весьма предусмотрительно с вашей стороны, — похвалила старушка. Она оценивающе попробовала молоко. — Интересно… да нет, я думаю, оно вполне нормальное. А вы ничего не хотите? Чаю, может, или кофе? Позвольте мне позвонить. Они здесь весьма обязательные.

— Нет, право, спасибо, — ответила Таппенс.

— А может, стакан молока? Сегодня оно не отравлено.

— Нет-нет, ничего не надо. Мы скоро уезжаем.

— Ну, если вы точно не хотите… но это не доставило бы никаких хлопот. Здесь народ ко всему привычный. Разве что попросишь чего-нибудь совершенно невозможного.

— Смею сказать, тетушка, которую мы сейчас навещаем, иногда просит совершенно невозможного, — ответила Таппенс. — Это мисс Фэншо, — добавила она.

— Ах, мисс Фэншо, — сказала старушка. — О, да.

Что-то, казалось, ее сдерживает, но Таппенс ободряюще продолжала:

— Она, по-моему, та еще самодурка. Всегда этим славилась.

— О да, действительно. У меня у самой когда-то была тетушка, вы знаете, очень похожая на нее, особенно в старости. Но мы все очень любим мисс Фэншо. При желании она может быть очень, очень забавной. В своих суждениях о людях, знаете ли.

— Да, вероятно, так, — сказала Таппенс. Она задумалась, вдруг представив тетю Аду в этом новом свете.

— Весьма ядовитая дама, — заметила старушка. — Между прочим, моя фамилия Ланкастер, миссис Ланкастер.

— А моя — Бересфорд, — сказала Таппенс.

— Боюсь, вы знаете, время от времени толика злости идет человеку на пользу. Послушать только, что она иногда говорит про других здешних постояльцев, как их описывает. Вроде бы и грешно смеяться, а смеешься.

— Вы давно здесь живете?

— Да уж прилично. Дайте-ка сообразить… семь… нет, восемь лет. Да-да, должно быть, больше восьми лет. — Она вздохнула. — Теряешь связь с событиями, да и с людьми тоже. Родственники, те, что у меня остались, живут за границей.

— Это, должно быть, довольно грустно.

— Да нет, право. Мне они были как-то безразличны. Правду сказать, я даже знала их не очень хорошо. У меня была плохая болезнь, очень плохая болезнь, и я была одна-одинешенька на всем белом свете, поэтому они решили, что мне лучше жить в таком вот заведении. Я думаю, мне очень повезло, что я приехала сюда. Здесь все такие добрые и внимательные. А сады по-настоящему красивые. Я сама знаю, что не захотела бы жить одна, потому что порой я действительно совсем теряюсь, вы знаете. Совсем теряюсь. — Она постучала себя по лбу. — Вот тут путается все, смешивается как-то. Я не всегда помню, что происходило.

— Сочувствую, — отозвалась Таппенс. — Вероятно, с человеком всегда что-то да бывает, нет?

— Некоторые недуги очень болезненны. У нас тут есть две бедняжки с острым ревматическим артритом. Они ужасно страдают. Так что, я думаю, путаться в событиях, людях и временах еще не самое страшное. Во всяком случае, это не больно.

— Да, наверное, вы правы, — поддержала ее Таппенс. Дверь отворилась, вошла девушка в белом халате с небольшим подносом с кофейником на нем и тарелкой с двумя бисквитами. Она поставила поднос перед Таппенс.

— Мисс Паккард подумала, что вам, возможно, захочется кофе, — сказала она.

— О, спасибо, — поблагодарила Таппенс. Девушка вышла, и миссис Ланкастер сказала:

— Ну вот, видите? Весьма заботливые, правда?

— Да, в самом деле.

Таппенс налила себе кофе и стала пить. Женщины посидели некоторое время молча. Таппенс предложила старушке бисквиты, но та покачала головой.

— Нет, спасибо, дорогая. Я предпочитаю пить простое молоко.

Она поставила пустой стакан и откинулась на спинку кресла, полузакрыв глаза. Таппенс подумала, что в этот час утра она, наверное, дремлет, и поэтому молчала. Миссис Ланкастер, однако, казалось, вдруг резко пробудилась. Глаза ее открылись, она посмотрела на Таппенс и сказала:

— Я вижу, вы смотрите на камин.

— Я?! Неужто и вправду смотрела? — Таппенс даже слегка перепугалась.

— Да. Я еще подумала… — Она подалась вперед и понизила голос:

— Простите меня, это было ваше бедное дитя?

Таппенс замялась, немного сбитая с толку.

— Я… нет, не думаю, — ответила она.

— А то я все гадала. Я подумала, что вы могли приехать именно из-за этого. Кто-то же должен когда-то приехать. Возможно, еще приедут. А смотреть на камин так, как смотрели вы… Знаете, оно как раз там, за камином.

— О-о, — протянула Таппенс. — О-о, правда?

— Всегда в одно и то же время, — тихим голосом продолжала миссис Ланкастер. — Всегда в один и тот же час. — Она подняла взор и посмотрела на часы на каминной доске. Таппенс тоже подняла глаза. — Десять минут двенадцатого, — сказала старушка. — Десять минут двенадцатого. Да, всегда в одно и то же время, каждое утро. — Она вздохнула. — Люди не понимали — я рассказала им, что знаю, но они упорно не желают мне верить!

Таппенс испытала облегчение от того, что в этот миг дверь открылась и вошел Томми. Таппенс встала.

— Я здесь. Я готова. — Она направилась к двери, повернув на ходу голову, чтобы сказать:

— До свидания, миссис Ланкастер.

— Ну как, поладили? — спросила она Томми, когда они вышли в холл.

— После твоего ухода, — ответил Томми, — там было, как в горящем доме.

— Я, похоже, дурно на нее подействовала, правда? — сказала Таппенс. — В некотором роде я довольна.

— Почему довольна?

— Ну, в моем-то возрасте, — сказала Таппенс, — да еще если учесть мою чопорную, респектабельную и слегка скучную внешность, приятно думать, что меня могут принять за растленную женщину, этакую роковую секс-бомбу.

— Дурочка, — сказал Томми, любовно ущипнув ее за руку. — А с кем ты развлекалась? Она показалась мне весьма милой старушкой.

— Она и впрямь очень мила, — сказала Таппенс. — Славная старушка, но, я думаю, к сожалению, совершенно чокнутая.

— Чокнутая?

— Да. Похоже, думает, что за камином находится какой-то мертвый ребенок или что-то в этом роде. Она спросила, не мое ли это бедное дитя.

— Довольно неприятно, — заметил Томми. — Наверное, тут есть люди, которые слегка не в себе, наряду со старушками, единственная болезнь которых — возраст. И все же она показалась мне славной.

— О да, она была мила, — сказала Таппенс. — Мила и радушна. Интересно, что ей мерещится и почему?

Неожиданно снова появилась мисс Паккард.

— До свидания, миссис Бересфорд. Надеюсь, вам подали кофе?

— О да, подали, спасибо.

— По-моему, очень мило, что вы приехали, — сказала мисс Паккард. Повернувшись к Томми, она добавила:

— И я знаю, что мисс Фэншо получила большое удовольствие от вашего визита. Мне жаль, что она нагрубила вашей жене.

— По-моему, это доставило ей большое удовольствие, — отозвалась Таппенс.

— Да, вы совершенно правы. Она и впрямь любит грубить людям. К сожалению, у нее это здорово получается.

— И поэтому она упражняется в этом искусстве при любой возможности, — подбросил Томми.

— Вы оба все так хорошо понимаете, — одобрительно заметила мисс Паккард.

— Та старушка, с которой я беседовала, — спросила Таппенс, — она, по-моему, назвалась миссис Ланкастер?

— О да, миссис Ланкастер. Мы все ее очень любим.

— Она… она немного странная?

— Ну, у нее есть причуды, — снисходительно сказала мисс Паккард. — У нас тут несколько человек с причудами. Совершенно безобидные. Но… ну такие уж они. То, что им мерещится, произошло с ними. Или с другими людьми. Мы стараемся не обращать внимания, не поощрять их. Просто относиться к этому спокойно. Я, право, думаю, что они лишь тренируют свое воображение. Некая фантазия, знаете ли, в которой нравится пребывать. Нечто возбуждающее, или нечто грустное и трагическое. Что именно, не имеет значения. Но никакой мании преследования, слава богу. Это было бы уж совсем никуда.

— Ну, дело сделано, — со вздохом сказал Томми, сев в машину. — Теперь мы избавились от необходимости приезжать сюда по крайней мере на полгода.

Но через полгода им ехать не пришлось, так как три недели спустя тетушка Ада отошла во сне.