Шел урок истории, темой которого был период французской Директории. По мере того как я слушал, глаза мои удивленно расширялись: Лоуренс Браун оказался великолепным преподавателем. Непонятно, почему это меня так удивило. В конце концов, Аристид Леонидис прекрасно разбирался в людях. Несмотря на свою мышиную внешность, Лоуренс обладал редким даром пробуждать энтузиазм и воображение в своих учебниках. Драма термидора, гонения сторонников Робеспьера, величие Бараса, коварство Фуше, полуголодная жизнь молодого офицера Наполеона - все казалось живым и достоверным в изложении учителя.

Вдруг Лоуренс прервал повествование и предложил Юстасу и Джозефине поставить себя на место сначала одного, потом другого героя исторической драмы. От Джозефины, голос которой звучал как-то насморочно, учитель не добился внятного ответа, но Юстас отвечал умно и рассудительно, демонстрируя острое историческое чутье, несомненно унаследованное им от отца. И в голосе мальчика не слышалось обычной мрачности.

Потом раздался скрип отодвигаемых стульев. Я рванул к лестнице, прыгнул на несколько ступенек вверх - и когда дверь классной комнаты распахнулась, я мирно спускался по лестнице в коридорчик.

Из классной комнаты вышли Джозефина и Юстас.

- Привет, - сказал я.

Юстас удивленно взглянул на меня и удивленно спросил:

- Вам что-то здесь надо?

Джозефина, не проявив никакого интереса к моему появлению, проскользнула мимо меня.

- Я просто хотел взглянуть на классную комнату, - довольно неубедительно ответил я.

- Вы же видели ее. Просто комната для малышни. Раньше здесь была детская, и тут до сих пор полно игрушек.

Он придержал дверь, пропуская меня. Лоуренс Браун стоял у стола. Подняв на меня глаза, он вспыхнул, пробормотал что-то невразумительное в ответ на мое приветствие и торопливо вышел.

- Вы его напугали, - заметил Юстас. - Его очень легко напугать.

- Ты любишь его, Юстас?

- О! С ним все в порядке. Конечно, он страшный осел.

- Но хороший преподаватель? - Да, с ним довольно интересно. Он страшно образованный и умеет посмотреть на вещи с самой неожиданной стороны. Я, например, никогда не знал, что Генрих Восьмой писал стихи Анне Болейн, само собой разумеется, - и премилые стихи, между прочим.

Некоторое время мы с мальчиком оживленно обсуждали "Сказание о Древнем Мореходе", произведения Чосера, политическую подоплеку крестовых походов, средневековое понимание смысла жизни, а также удивительный, с точки зрения Юстаса, факт отмены Кромвелем рождественских праздников. За вечной раздражительностью и дурными манерами юного Леонидиса скрывался, как я понял, любознательный и живой ум.

Для меня стала очевидной и причина ожесточенности мальчика: болезнь являлась для него не только тяжелым физическим испытанием, но и крушением всех надежд, трагедией, разыгравшейся в тот момент, когда он всем существом радовался жизни.

- На следующий семестр я бы уже перешел в одиннадцатый класс. Довольно фигово постоянно торчать дома и делать уроки с такой малявкой, как Джозефина. Ей же всего двенадцать.

- Да, но вы же занимаетесь по разным программам, правда?

- Конечно, она еще не проходит высшую математику и латынь. Но кому охота делить учителя _с _д_е_в_ч_о_н_к_о_й?

Я попытался успокоить его уязвленное мужское самолюбие, заметив, что Джозефина - не по годам развитой ребенок.

- Вы полагаете? Я считаю ее ужасно глупой. Она свихнулась на этой детективной белиберде - бродит по дому, сует всюду свой нос, чиркает что-то в черном блокнотике и притворяется, будто очень много знает. Просто маленькая глупая девчонка, - презрительно сказал Юстас. - И кроме того, добавил он, - девчонки не могут быть настоящими сыщиками. Я ей уже говорил это. Думаю, мама совершенно права, и чем скорей Джо отправят в Швейцарию, тем лучше.

- Ты не будешь скучать по ней?

- Скучать по этой малявке? - высокомерно удивился Юстас. - Конечно, буду. Бог мой, наш дом - это просто что-то невообразимое! Мать постоянно носится в Лондон и заставляет посредственных сценаристов переписывать для нее посредственные сценарии, и постоянно поднимает страшный шум по ничтожнейшим поводам. А отец сидит запершись в кабинете со своими книгами и зачастую даже не слышит, как к нему обращаются. Почему мне достались такие странные родители? Дядя Роджер всегда так доброжелателен и участлив, что иногда просто с души воротит. С тетей Клеменси все в порядке: она, по крайней мере, никому не докучает своим присутствием, но иногда производит впечатление не вполне нормальной. Тетя Эдит - тоже ничего, но она слишком стара. С приездом Софии в доме стало немного повеселей, хотя сестрица временами бывает чересчур резка. Но согласитесь все-таки, странная семейка? Когда бабушка по возрасту годится тебе в тети или в старшие сестры, чувствуешь себя по-идиотски.

Отчасти я мог понять мальчика, потому что смутно помнил и собственную сверхчувствительность в этом возрасте, свой ужас и стыд при мысли о том, что я или мои родственники можем показаться смешными и непохожими на окружающих людей.

- А дедушка? - спросил я. - Ты любил его?

Странное выражение скользнуло по лицу Юстаса.

- Дедушка, - сказал он, - был абсолютно антисоциальным элементом!

- В каком смысле?

- Он думал только о своей выгоде. Лоуренс утверждает, это в корне неправильная позиция. И дедушка был очень большим индивидуалистом. Такие черты должны отмирать со временем, как вы считаете?

- Что ж, - довольно резко сказал я, - он, собственно, и умер.

- Не такая уж это трагедия, - заметил Юстас. - Не хочу показаться жестоким, но по-моему, в этом возрасте уже нельзя по-настоящему р_а_д_о_в_а_т_ь_с_я_ жизни.

- И твой дед уже не радовался?

- Естественно, нет. И в любом случае он умер вовремя. Он...

Юстас смолк, увидев входящего в классную комнату Лоуренса.

Мистер Браун принялся рыться в книгах на столе, но мне показалось, краешком глаза он наблюдает за мной.

Наконец молодой человек взглянул на наручные часы и сказал:

- Пожалуйста, будь здесь ровно в одиннадцать, Юстас. Мы очень много пропустили за последние несколько дней.

- О кей, сэр.

Юстас неторопливо направился к двери и вышел, что-то насвистывая.

Лоуренс Браун метнул еще один настороженный взгляд в мою сторону и нервно облизал губы. Я был уверен - он вернулся в классную комнату с единственной целью поговорить со мной.

Наконец после нескольких бессмысленных манипуляций, долженствующих изображать поиски нужной ему книги, Лоуренс заговорил:

- Э-э... И насколько же они продвинулись в следствии?

- Они?

- Полицейские.

Его ноздри задрожали. Мышь в ловушке, подумалось мне. Настоящая мышь в ловушке.

- Они не поверяют мне свои секреты, - ответил я. - О! Мне показалось, помощник комиссара - ваш отец.

- Так оно и есть, - подтвердил я. - Но естественно, он не разглашает служебной тайны.

Я говорил намеренно напыщенным тоном.

- Значит, вы не знаете, как... что... если... - его голос сорвался. Они никого не собираются арестовывать?

- Насколько мне известно, пока нет. Но повторяю, я не в курсе дела.

"Напугай их", - говорил мне инспектор Тавернер. Что ж, Лоуренс Браун был явно напуган.

Он, страшно нервничал, зачастил:

- Вы не представляете себе, что это такое.. Это напряжение... Не знаешь, как... я имею в виду, они просто приходят и уходят... задают дурацкие вопросы, как будто не имеющие никакого отношения к делу...

Молодой человек резко смолк. Я ждал. Он хочет поговорить - что ж, пусть говорит.

- Вы здесь были в тот день, когда главный инспектор сделал то чудовищное предположение? Относительно меня и миссис Леонидис?.. Ч_у_д_о_в_и_щ_н_о_е_ предположение! И ведь ничего нельзя поделать. Нельзя... запретить людям строить догадки! И все это так несправедливо! Просто потому, что она... была гораздо моложе мужа... Это ужасная мысль, ужасная! Я чувствую... не могу не чувствовать... это организованный з_а_г_о_в_о_р_!

- Заговор? Интересно.

Это было действительно интересно, хотя и не в том смысле, в каком понял молодой человек.

- Эта семья, вы знаете... В семье мистера Леонидиса никогда не любили меня. Всегда меня чуждались. Я всегда ощущал их презрение.

У Лоуренса затряслись руки.

- Просто потому, что они всегда были богаты и могущественны. Они смотрели на меня свысока. Кто я для них? Всего лишь жалкий учителишка, человек, отказавшийся от воинской службы. Но у меня были на это веские основания! Были!

Я промолчал.

- Ладно, - взорвался Лоуренс. - Пусть я... испугался! Испугался вдруг не потяну, вдруг в нужный момент не сумею заставить себя нажать спусковой крючок. Как можно быть уверенным, что убиваешь именно нациста, а не простого деревенского паренька, не имеющего никаких политических убеждений и просто призванного в армию? Я убежден: война - это зло и несправедливость. Твердо убежден.

Я продолжал молчать. Молчание сейчас было уместней любых реплик, потому что Лоуренс Браун спорил с собой, раскрывая при этом скрытые доселе стороны своей души.

- Все постоянно смеются надо мной. - Голос его задрожал. - У меня какая-то феноменальная способность всегда выглядеть смешным. Не то чтобы я трус, но я все время делаю все невпопад. Однажды я бросился в горящий дом спасать женщину, но сразу же заблудился в комнатах, потерял сознание от удушья, и пожарникам пришлось долго разыскивать меня. Я слышал потом, как они говорили: "И чего этот идиот полез не в свое дело?" Я вечный неудачник, и все вечно недовольны мной. Тот, кто убил мистера Леонидиса, подстроил все так, чтобы подозрение падало на меня. Убийца хотел погубить м е н я!

- А что вы можете рассказать о миссис Леонидис? - спросил я.

Лоуренс вспыхнул и стал чуть больше похож на человека и чуть меньше на мышь.

- Миссис Леонидис - это ангел, - сказал он. - Ангел. Ее нежность и доброта по отношению к старому мужу достойны восхищения. И подозревать ее в отравлении смешно, просто смешно! И как этот меднолобый инспектор не понимает этого!

- Он настроен с некоторым предубеждением, - пояснил я, - из-за большого количества раскрытых дел об отравлениях пожилых мужей нежными молодыми женами.

- Несносный болван! - сердито отрезал Лоуренс Браун.

Он подошел к книжному шкафу и принялся рыться в нем. Решив, что у учителя мне больше ничего не удастся вытянуть, я медленно вышел из классной комнаты.

17

Когда я шел по коридору, слева от меня неожиданно распахнулась дверь, и откуда-то сверху мне под ноги свалилась Джозефина.

Она появилась так эффектно, как появляется дьявол в старомодном пантомиме. Лицо и руки были перепачканы пылью, с одного уха свешивалась густая длинная паутина.

- Ты откуда, Джозефина?

Я заглянул в открытую дверь. Несколько ступенек вели наверх, в прямоугольное чердачное помещение, в глубине которого маячило несколько больших котлов.

- Из котельной.

- А что ты там делала?

- Расследовала, - деловито сообщила Джозефина.

- Но что можно расследовать в котельной?

На это Джозефина просто сказала:

- Мне нужно умыться.

- Это уж непременно.

Девочка исчезла за дверью ближайшей ванной комнаты, потом выглянула оттуда и спросила:

- Вам не кажется, что пришло время для второго убийства?

- Что ты имеешь в виду?.. Какого второго убийства?

- Ну как же, в книгах всегда совершается второе убийство - вскоре после первого. Убийца убивает того, кто слишком много знает, пока тот не успел ничего рассказать полиции.

- Ты читаешь слишком много детективов, Джозефина. В жизни так не бывает. И если кто-нибудь в этом доме что-нибудь и знает, он меньше всего хочет делиться своими знаниями с полицией.

Голос Джозефины прозвучал невнятно из-за шума льющейся в умывальник воды:

- Бывает, кто-то что-то знает, но сам об этом не догадывается.

Я поморгал, обдумывая последнее высказывание. Потом, оставив Джозефину совершать омовение, направился вниз.

Как раз в тот момент, когда я выходил на лестничную площадку второго этажа, из дверей своей гостиной легко и стремительно выскользнула Бренда.

Она приблизилась ко мне, взяла меня за руку и заглянула мне в глаза:

- Ну что?

Тот же вопрос, только иначе сформулированный, задал мне Лоуренс. И единственное произнесенное устами Бренды слово было гораздо более действенным, чем все сбивчивые тирады Лоуренса.

Я отрицательно покачал головой:

- Ничего нового.

Женщина глубоко вздохнула:

- Я так боюсь, Чарлз... Так боюсь...

Ее страх был непритворным; сейчас, в этом тесном пространстве, он как будто передался и мне, и я еще раз остро ощутил одиночество Бренды среди этого враждебного окружения.

Она как будто отчаянно воскликнула: "Кто, кто же на моей стороне?!" И что можно было бы ей ответить? Лоуренс Браун? Но кто такой, в конце концов, этот Лоуренс Браун? Разве можно на него опереться в трудную минуту? Слабое, жалкое существо. Я вспомнил, как накануне вечером эти двое проплывали в сумерках мимо окон гостиной.

Мне очень хотелось помочь Бренде. Но я ничего не мог для нее сделать и не мог сказать ей ничего утешительного. И в глубине души я чувствовал себя виноватым, словно за мной следили насмешливые глаза Софии. "Она успела тебя обработать", - слышался мне голос девушки.

И София никак не желала войти в положение Бренды - одинокой, беспомощной, подозреваемой в убийстве женщины.

- На завтра назначено официальное дознание, - сказала Бренда. Что... что там будет происходить?

Здесь я мог успокоить ее.

- Пусть это вас не волнует. Дознание отложено. Хотя это развяжет языки газетчикам. До сих пор в прессе не появлялось никаких сообщений, что мистер Аристид умер не естественной смертью. Леонидисы - очень влиятельная семья. Но сейчас, когда дознание отложено, вероятно, и начнется самое забавное.