- Вот именно, - благодарно сказал я.

- Какие бывают убийцы? Некоторые... - на лице отца появилась меланхолическая улыбка, - ...некоторые из них - исключительно приятные люди.

Наверное, вид у меня был несколько ошеломленный.

- О да, именно, - продолжал отец. - Приятные и вполне обыкновенные люди - как ты, или я, или тот парень, с которым мы недавно беседовали, Роджер Леонидис. Убийство, видишь ли, зачастую является преступлением дилетанта. О гангстерских делах я не говорю. Нередко создается впечатление, что эти приятные и вполне обыкновенные люди совершали убийство почти случайно: просто вдруг оказывались в какой-то экстремальной ситуации или что-то позарез им было нужно: деньги, женщины, например, - и они убивали с целью заполучить желаемое. У них не срабатывал тормоз, который срабатывает у большинства людей. Ребенок, как ты знаешь, претворяет желание в действие без малейших угрызений совести. Он сердится на своего котенка и говорит: "Я убью тебя", и бьет его по голове молотком. А потом долго и страшно страдает от того, что котенок больше не шевелится. Многие дети вытаскивают младших сестренок и братишек из колясок и топят их - из чистой ревности. С возрастом они начинают понимать, что так поступать нельзя: ведь за этим последует наказание. Еще позже они начинают ч_у_в_с_т_в_о_в_а_т_ь_ с_е_р_д_ц_е_м_ невозможность таких поступков. Но некоторые люди, подозреваю, так и остаются нравственно незрелыми. Умом они понимают - убивать нельзя, но сердцем этого не чувствуют. В моей практике не было ни одного убийцы, который бы по-настоящему раскаивался в содеянном... Вероятно, это и есть Каинова печать. Убийцы стоят в стороне от рода людского, они "другие"... Да, убивать нельзя - но эта заповедь не для них: в их случае убийство было необходимо, жертва сама напросилась, в этом единственный выход...

- Как ты думаешь, мог ли кто-нибудь убить старого Леонидиса просто из ненависти?

- Из чистой ненависти? Нет, это маловероятно. - Отец взглянул на меня с любопытством: - Под ненавистью ты, вероятно, имеешь в виду доведенную до высшей степени неприязнь. Но существует еще ненависть - ревность, которая развивается из любви и разочарования. Констанс Кент, по общему утверждению, очень любила своего младшего брата, которого убила. Но по-видимому, она хотела, чтобы предназначаемые ему любовь и нежность были обращены только на нее. Думаю, люди гораздо чаще убивают тех, кого любят, нежели тех, кого ненавидят. Потому что только те, кого любишь, могут сделать твою жизнь по-настоящему невыносимой. Но всех этих рассуждений тебе недостаточно, да? - продолжал отец. - - Ты хотел бы получить от меня некий универсальный опознавательный знак, по которому смог бы безошибочно узнать убийцу среди явно нормальных и приятных людей?

- Точно.

- Можно ли здесь найти какой-нибудь общий знаменатель? Интересно... Отец на секунду задумался. - А знаешь, если общий знаменатель и есть, то я склонен считать - это тщеславие.

- Тщеславие?

- Да, я никогда не встречал убийцы, который не был бы тщеславен... В девяти случаях из десяти именно тщеславие и ведет преступника к гибели. Убийца может бояться разоблачения, но при этом он страшно гордится собой и не может удержаться от хвастовства... И при этом он считает себя слишком умным, чтобы попасться на этом. - Отец помолчал и добавил: - Убийце очень хочется _г_о_в_о_р_и_т_ь_.

- Говорить?

- Да. Понимаешь, совершив злодеяние, убийца чувствует себя бесконечно одиноким. Ему хочется поделиться с кем-нибудь своей тайной - но это невозможно. А раз так - ему приходится довольствоваться общими разговорами об убийстве: всесторонне обсуждать его, выдвигать различные версии... На твоем месте, Чарлз, я бы искал именно такого человека. Поезжай снова к Леонидисам, поболтайся среди них, разговори каждого в отдельности. Конечно, это не так просто. Виновные или нет, они будут рады случаю поговорить с посторонним человеком, которому могут сказать многое из того, что не могут сказать друг другу. Но возможно, ты уловишь разницу. Человек, которому есть что скрывать, не позволит себе говорить в с е. Ребята из разведки знали это во время войны. Если тебя взяли в плен, ты можешь назвать свое имя, звание, номер своей части, но _н_и_ч_е_г_о_ б_о_л_ь_ш_е. Люди, пытающиеся дать дополнительную ложную информацию, почти всегда выдавали себя. Заставь Леонидисов говорить, Чарлз, и следи внимательно: кто-то обмолвившись, может выдать себя.

Я передал отцу слова Софии о жестокости - о разных видах жестокости в этой семье. Отец заинтересовался.

- Да, - сказал он, - твоя девушка это верно подметила. В большинстве семей есть какой-то изъян, какая-то трещина в броне. Большинство людей может справиться с одной слабостью, но с двумя и разного рода справиться, как правило, не может. Интересная штука - наследственность! Возьмем, к примеру, жестокость де Хэвилэндов - и качество, которое можно назвать "нещепетильностью", свойственное Леонидисам. С де Хэвилэндами все в порядке, потому что они щепетильны, а с Леонидисами все в порядке, потому что пусть они и нещепетильны, но зато очень добры. Но вот появляется потомок, который наследует оба эти качества: жестокость и неразборчивость в средствах... Чуешь, куда я клоню?

Я уже думал об этом, только не этими словами. Отец продолжал:

- Но не буду морочить тебе голову вопросами наследственности. Все это не так легко и просто. Нет, мой мальчик, тебе следует отправиться в Суинли-Дин и _з_а_с_т_а_в_и_т_ь_ и_х_ г_о_в_о_р_и_т_ь_. Твоя София права в одном: и тебе, и ей нужна только правда. Ты должен _д_о_к_о_п_а_т_ь_с_я д_о_ и_с_т_и_н_ы_.

- И повнимательней с ребенком, - добавил отец, когда я уже выходил из кабинета.

- С Джозефиной? Ты имеешь в виду не посвящать ее в свои планы?

- Нет, не это. Я имею в виду - присматривай за ней. Мы не хотим, чтобы с ней что-нибудь случилось.

Я молча уставилась на отца.

- Ну-ну, Чарлз. Один из живущих в этом доме - хладнокровный убийца. А маленькая Джозефина, похоже, знает о происходящих в семействе событиях лучше всех. Она, безусловно, была осведомлена о делах Роджера - пусть ее вывод о растрате и оказался ошибочным. Но ее показания по поводу подслушанного абсолютно соответствуют истине. Да-да. Показания ребенка всегда самые надежные показания. Им всегда можно доверять. Не в суде, конечно. Дети терпеть не могут прямых вопросов, они начинают мямлить или глядят тупыми глазами и говорят, что ничего не знают. Лучше всего, когда они похваляются, как похвалялась вчера перед тобой эта девочка. И таким образом из нее можно вытянуть очень многое. Главное - не задавать ей никаких вопросов. Притворись, что ты уверен в полной ее неосведомленности в домашних делах. Это раззадорит ее.

Отец помолчал и добавил:

- Но присматривай за ней. Она может знать несколько больше, чем требуется для полной ее безопасности.

13

Я отправился в "кривой домишко" (так я мысленно окрестил особняк Леонидисов) с легким чувством вины. Хоть я и рассказал инспектору Тавернеру о показаниях Джозефины относительно Роджера, но умолчал о ее заявлении насчет того, что Бренда и Лоуренс Браун состоят в любовной переписке.

Я пытался убедить себя: это чистой воды выдумка, верить которой нет никаких оснований. Но в действительности я просто чувствовал странное нежелание помогать сбору дополнительных улик против Бренды Леонидис. Мне было жаль бедную женщину, окруженную решительно настроенными против нее людьми. Если эти письма и существуют, несомненно Тавернер со своими мирмидонами их рано или поздно найдет. Мне же не нравилась роль человека, бросающего очередное подозрение на оказавшуюся в трудном положении женщину. Более того, она ведь торжественно поклялась мне: между ней и Лоуренсом ничего такого нет, и я был склонен больше верить ей, чем этому зловредному гномику Джозефине. И разве Бренда сама не сказала, что у Джозефины очень даже "все дома".

Я вспомнил умное выражение круглых блестящих глазок девочки и отогнал прочь неприятную мысль о том, что у Джозефины очень даже "все дома".

Я позвонил Софии и спросил, можно ли мне снова прийти к ним.

- Пожалуйста, Чарлз.

- Как у вас дела?

- Не знаю. Вроде все в порядке. Полицейские продолжают осматривать дом. Чего они ищут?

- Понятия не имею.

- Мы все начинаем нервничать. Приезжай поскорей. Я просто сойду с ума, если не поговорю с кем-нибудь.

Я сказал, что выхожу немедленно. Когда я подъехал к парадному входу дома, вокруг никого не было видно. Я заплатил таксисту, и машина уехала. Я заколебался, соображая, позвонить ли мне или войти без звонка. Дверь была открыта.

В это время за моей спиной раздался легкий шум. Я резко обернулся. В проеме живой изгороди стояла Джозефина и пристально смотрела на меня: лицо девочки было частично скрыто огромным яблоком.

Встретившись со мной взглядом, она отвернулась.

- Привет, Джозефина.

Ничего не ответив, девочка исчезла за изгородью. Я пересек дорожку и последовал за ней. Она сидела на неудобной деревянной скамье декоративного пруда, болтая ногами и сосредоточенно вгрызаясь в яблоко, поверх сферической розовой поверхности которого ее глаза наблюдали за мной мрачно и как будто враждебно.

- Я снова приехал, Джозефина, - сказал я.

Это было никудышное начало, но молчание Джозефины и ее немигающий взгляд несколько обескуражили меня.

Продемонстрировав великолепное стратегическое чутье, девочка продолжала молчать.

- Вкусное яблоко? - спросил я.

На этот раз Джозефина решила снизойти до ответа. Последний состоял из одного слова:

- Червивое.

- Жаль, - сказал я. - Я не люблю червивые яблоки.

- Никто не любит, - презрительно заметила Джозефина.

- Почему ты не ответила мне, когда я поздоровался?

- Не хотела.

- Почему?

Джозефина отняла яблоко от лица, дабы обеспечить большую четкость произношения.

- Вы пошли и нафискалили полиции.

- О! - Я несколько растерялся. - Ты имеешь в виду... о...

- О дяде Роджере.

- Но, Джозефина, уже все в порядке - поспешно заверил я ее. - Все в полном порядке. Полицейские знают, что он не сделал ничего плохого...

Джозефина метнула на меня злобный взгляд.

- Как вы глупы!

- Но почему?

- Я беспокоюсь вовсе не о дяде Роджере. Просто следственную работу нельзя вести таким образом. Разве вы не знаете, что полицейским н_и_ч_е_г_о_ нельзя рассказывать до самого последнего момента?

- О, понимаю, - сказал я. - Я виноват. Я действительно очень виноват.

- Естественно. - И добавила укоризненно: - А я вам верила.

Я сказал, что виноват, в третий раз, и Джозефина как будто немного смягчилась. Она энергично куснула яблоко еще пару раз.

- Но полиция все равно выяснила бы это обстоятельство, - сказал я. Ты... я... мы не смогли бы долго держать его в секрете.

- Вы имеете в виду скорое банкротство его фирмы?

Как всегда, Джозефина была прекрасно информирована.

- Да, думаю, дело кончится именно банкротством.

- Сегодня вечером состоится семейный совет по этому поводу, сообщила Джозефина. - На нем будут присутствовать папа, мама, дядя Роджер и тетя Эдит. Тетя Эдит собирается отдать дяде Роджеру свои деньги правда, она еще не получила наследства. А папа вряд ли станет помогать. Он говорит, если Роджер попал в переплет, то винить должен только себя самого. А мама и слышать не желает ни о какой помощи Роджеру, так как хочет, чтобы папа вложил деньги в ее "Эдит Томпсон". Вы знаете что-нибудь про Эдит Томпсон? Она была замужем, но не любила своего мужа, а любила молодого человека по имени Байуотерс, который однажды увязался за этим мужем после спектакля и ударил его ножом в спину.

Я еще раз подивился необычной направленности интересов и полноте познаний маленькой Джозефины, а также драматическому чутью, которое позволяло ей изложить все волнующие факты истории буквально в двух словах.

- На словах-то все гладко получается, - сказала Джозефина. - Но думаю, спектакль провалится, как и "Иезавель". - Девочка вздохнула. Интересно все-таки знать, почему псы не съели кисти ее рук.

- Джозефина, - сказал я. - Ты говорила, что знаешь почти наверняка, кто является убийцей?

- Ну.

- И кто же?

Джозефина одарила меня презрительным взглядом.

- Понимаю, - сказал я. - В самый последний момент? И даже если я пообещаю ничего не говорить инспектору Тавернеру?

- Мне нужно собрать еще некоторые улики, - сказала Джозефина. - И в любом случае, - добавила она, швыряя огрызок яблока в пруд, - _в_а_м_ я не скажу. Если вы вообще тянете в этой истории на какую-то роль - то только на роль Ватсона.

Я проглотил это оскорбление.

- О'кей, - сказал я. - Я Ватсон. Но даже Ватсону предоставлялись исходные данные.

- Чего-чего? - Факты. А он из них выводил разные ошибочные заключения. Несколько мгновений Джозефина боролась с соблазном. Потом отрицательно потрясла головой:

- Нет. - И добавила: - И вообще, я не особо увлекаюсь Шерлоком Холмсом. Он ужасно устарел. Представляете, в то время ездили в кэбах?

- А что эти письма? - спросил я.

- Какие письма?

- Письма, которые, как ты говорила, Лоуренс Браун и Бренда пишут друг другу.

- Я это придумала, - сказала Джозефина.

- Я тебе не верю.

- Да. Придумала. Я часто придумываю всякую всячину. Развлекаюсь таким образом.

Я уставился на нее. Она уставилась на меня.

- Послушай, Джозефина. У меня есть один знакомый, который работает в Британском музее. Он знает все-все про Библию. Если я у него узнаю, почему собаки не съели кисти рук Иезавели, ты расскажешь мне о письмах?

На этот раз Джозефина заколебалась по-настоящему.

Где-то поблизости громко треснула сухая ветка. Наконец Джозефина решительно произнесла:

- Нет, не расскажу.