Было утро. Лежать было жестко, но просыпаться не хотелось. Кто-то его расталкивал. Над ним стоял Том, с красной, бессмысленной рожей.

— Просыпайся! Ехать пора.

Огрубелые руки энергично встряхивали его. Джек сел. Оказывается, он спал в тарантасике, укрывшись мешком. Непонятно, каким образом он забрался в него.

— Старуха приготовила чай. Если хочешь переодеться и умыться, беги к пруду около забора. Вот чемодан; гребень и мыло на полочке у рукомойника, а лошади готовы. А я, пока ты возишься, выпью еще глоток.

У Тома было обманчиво бодрое самочувствие. Он проснулся с той ложной кратковременной бодростью, которая иногда следует за опьянением. Он почти не спал, похмелье его еще продолжалось; голова была тяжелая, настроение плохое. Когда Джек зашел за ним, он все еще сидел за второй кружкой пива.

— Я готов, — сказал Том.

Они двинулись в путь. Джек вел вьючную лошадь. Но пиво и ночь доконали Тома. Он ехал полусонный, еле держась в седле. Джеку было тоже как-то нудно и не по себе, к тому же вьючная лошадь причиняла ему массу неприятностей. В полдень они сделали привал, попили воды, поспали, но ничего не ели. Дождя, слава богу, не было. Джек проспал, как убитый, до четырех часов. Внезапно он проснулся, не понимая, где находится. На небе собирались угрожающие тучи. Он встал. Да, лошади были на месте. Он все еще чувствовал себя разбитым и увядшим от попойки.

Он развел огонь, заварил чаю и вынул кое-что из закусок, хотя, собственно, есть не хотелось.

— Вставай-ка! — крикнул он валявшемуся, как животное, Тому. — Вставай! — Но животное продолжало спать.

— Вставай, скотина! — крикнул он, шибко толкнув его ногой, но крайне удивился, когда Том беспрекословно и нисколько не возмущаясь встал и начал пить чай. Они молча закусили, молча оседлали лошадей, наблюдая друг за другом, чтобы убедиться, что каждый готов ехать дальше, вскочили в седла и, все еще не проронив ни слова, отправились в путь.

Джек предоставил вьючную лошадь Тому. Стал накрапывать мелкий, но частый дождик.

Дождь чудесно приободрил Тома и он понемногу отошел. Том принадлежал к тем, кто, пьянея, быстро сдают; поэтому пил немного и быстро приходил в себя. Джек мог выпить гораздо больше, но зато на него хмель действовал медленнее, глубже и продолжительнее.

— Мне сдается, что мы сбились с пути, — сказал он. — За целый день мы не видели ни одного поселка.

— Нет, но зато ты целое утро проспал.

— Брось шутки. Я говорю тебе, что мы сбились с пути. Должна же эта дорога вести куда-нибудь. Поедем и поищем себе на ночь пристанища.

— Согласен, — великодушно ответил Том, — поедем по ней и посмотрим, куда она выведет.

Они медленно ехали, волоча за собой вьючную лошадь, уставшую от тяжелой поклажи.

Том вдруг остановился. Кто-то за ними едет; этот шум не от дождя. Юноши спешились и прислушались. Опустились сумерки. Вскоре Джек смог различить стук колес экипажа. Подъехал доктор Ракетт в стареньком двухместном тарантасе.

— Я решил, что лучше поехать за вами, хотя вы и сбились с пути, — сказал доктор, кутаясь в свой черный дождевик. — Сам мне давно показал, где поворот; вы очевидно его не заметили. Во всяком случае нам лучше всего переночевать вон у тех людей.

— Там ферма? — спросил Джек.

— Да, — ответил Ракетт, — даже нечто вроде вашего родственника; я обещал вашей бабушке его навестить, поэтому и встретился с вами.

— Я не слышал ни о каких родственниках в этих местах, — проворчал Том. Он не выносил, когда Ракетт вмешивался в их семейные дела.

— Не твои, а Джека. Ну, тронемся?

— Мы мокры насквозь. Было бы неплохо поспать в сарае, на воздухе слишком сыро.

Они тронулись и выехали на открытое место. Вскоре в темноте можно было различить дом и другие постройки. Появился было какой-то человек, но сейчас же скрылся. Ракетт окликнул его.

— Хозяин не принимает чужих!

Ракетт всучил ему шиллинг и приказал спросить хозяина, не разрешит ли он им переночевать в сарае.

— А вы не из полиции? Наверно, нет?

— Боже упаси, конечно нет! — воскликнул Ракетт.

— Мы не полиция, — сказал Том. — Я Том Эллис из Вандоу близ Йорка.

— Эллис? Имя мне знакомо. Хозяин, видите ли, болен и до смерти боится полиции. Дело в том, что она намерена забрать ферму — черт ее побери — как только он закроет глаза. А он боится, что на этот раз действительно умрет. Вот я на всех чужих и посматриваю, не из полиции ли они. Хозяин написал письмо своему единственному родственнику, чтобы тот приехал и забрал все себе после его смерти.

— Ну, ладно, — нетерпеливо перебил Ракетт, — спросите теперь вашего хозяина, позволит ли он нам переночевать?

— Разрешите узнать вашу фамилию?

— Я — доктор Ракетт, это — Том Эллис, а вон тот — Джек Грант. Мы самые безобидные люди.

— Вы изволили сказать — Джек Грант? А не Джон ли Грант? — с внезапным волнением спросил человек.

— Он самый, — ответил Ракетт.

— О, почему вы не сказали этого сразу? Войдите, войдите поскорее! Войдите, мистер Грант!

Они слезли с лошадей, предоставив их Саму и, обменявшись недоумевающими взглядами, последовали за бородатым человеком.

Навстречу им вышла женщина.

— Жена! Вот он, наконец! Слава богу! — кричал бородач. Она кинулась было к Джеку с радостным приветствием, но муж приказал ей затопить печь, а сам повел гостей в конюшню, зная, что в дальнем пути предпочтение дается не человеку, а лошади. Накормив лошадей и предоставив Саму ночлег в сарае, слуга повел гостей в дом, к явному недовольству Тома.

Проводив их в гостиную, он таинственно шепнул Джеку:

— Я осторожно подготовлю его.

— Как зовут хозяина? — спросил Ракетт.

— Разве вы не знаете, что приехали к месту вашего назначения? Вы у Джона Гранта. Это именно то место, которое вы ищете.

Унылая комната! Том охотно прошел бы в кухню, где весело трещал огонь и хозяйничала встретившая их женщина. Но бородач постучал в другую дверь.

Он вошел в темную комнату, где горела одна свеча, и путники услышали его голос:

— Ваш племянник приехал, мистер Грант, и привез еще другого господина и доктора. Слава богу!

— Ты можешь ради меня не славить бога, Амос, — послышался раздражительный голос. — К тому же у меня нет племянника, хотя я и написал ему. У меня никого нет. И доктора мне тоже не нужно, потому что я умер тогда, когда покинул дом моего отчима.

— Они в гостиной.

— Пусть войдут.

Бородач появился в дверях. Ракетт двинулся первым, за ним Джек, а Том, смущенный и надутый, топтался сзади.

— Вот они! — доложил Амос.

При свете свечи они увидели худого человека в красном фланелевом колпаке, сидящего на кровати под старым, зеленым балдахином. Он не был стар, но лицо его было худое и изможденное. У него были хитрые, быстро бегающие глаза с красными веками, и выглядел он так же нелепо, как вся окружающая его обстановка.

Ракетт подтолкнул Джека вперед. Больной уставился на него и как будто обрадовался чему-то. Он протянул костлявую руку. Ракетт вывел вперед Джека, которому пришлось пожать руку хозяина; она оказалась холодной, как лед, и влажной.

— Добрый вечер, — пробормотал он. — Мне очень жаль, но я ведь не ваш племянник.

— Знаю. Но ты ведь Джек Грант.

— Да.

Казалось, что больной чем-то очень доволен. До Джека донесся еле сдерживаемый смех Тома. Больной раздраженно посмотрел на обоих спутников Джека. Затем стал медленно раскачиваться под своим зеленым балдахином.

— Джек Грант! Джек Грант! — бормотал он. Он наверное был не в своем уме.

— Я рад, что ты приехал, племянник! — радостно повторил он. — Хорошо, что ты приехал вовремя. Я сберег для тебя неплохой кусочек земли. Я хочу, чтобы владение осталось в семье, племянник Джек. Ты доволен?

— Как же, очень! — успокоительно ответил Джек.

— Называй меня дядей Джоном. Дай мне руку и скажи: ты прав, дядя Джон.

Джек снова пожал ему руку и повторил сумасшедшему:

— Ты прав, дядя Джон!

Том покатывался в углу, но Ракетт продолжал оставаться серьезным.

Дядя Джон закрыл глаза, пробормотал что-то и откинулся на подушки.

— Мистер Грант, — обратился к нему Ракетт, — я думаю, Джек был бы не прочь закусить после долгой поездки.

— Разумеется, пусть пойдет в кухню с тем молодым кунгуру, который ни минуты не может постоять спокойно. А вы останьтесь, пожалуйста, на одну минуту у меня…

Молодые люди ушли на кухню. Женщина приготовила ужин и они уселись за стол.

— Благодарю богов, что это не мой дядюшка, — заявил Том.

— Помолчи-ка, — сказал, указывая глазами на женщину, Джек.

Они плотно закусили; от последствий попойки не осталось и следа. Затем они вышли на крыльцо, чтобы отделаться от мрачного впечатления гостиной и спальни. Дул ветер, небо было ясным, кое-где пробегали облачка.

— Поедем, — сказал непоседливый Том.

— Мы же не можем оставить Ракетта одного.

— Можно. Он подвел нас. Почему нельзя?

— Потому что нельзя.

Ракетт тоже пришел в кухню закусить. Он попросил женщину принести ему чернила.

— У нас нет их, — ответила она.

— Должны быть где-то, — возразил Амос. — Письмо Джеку Гранту было написано чернилами.

— Я не получал никакого письма, — сказал Джек, обернувшись.

— А, слышишь? Точь-в-точь старый барин. Но ведь вы приехали?

— Случайно. Я вовсе не племянник мистера Гранта.

— Нет, вы слышите? Положительно это у них семейное, от отца к сыну, от дяди к племяннику. Хорошо, хорошо! Как вам будет угодно! — воскликнул Амос.

Том умирал со смеху. Ракетт положил руку на плечо Джеку.

— Оставьте, — сказал он, — не мучьте его и предоставьте остальное мне. — Женщине он приказал, если чернила не найдутся, зарезать курицу и принести ему внутренности, — он сам приготовит чернила из сажи и желчи. — А вы, мальчики, — добавил он, — идите-ка спать.

— Ах, не так скоро, не уезжайте так скоро! Неужели молодой барин так скоро уедет! — воскликнули старики.

— Быть может, я останусь, — сказал Ракетт. — А Джек наверно скоро вернется. Будьте спокойны. А теперь я примусь за приготовление чернил.

Молодых людей отвели в большую, низкую комнату, выходившую в кухню. В ней стояла широкая кровать с чистым бельем и вязаным одеялом. Джек решил, что это кровать стариков, и хотел идти спать в сарай, но Том благоразумно посоветовал не отказываться от любезного гостеприимства.

Он вскоре захрапел. Джек лежал и размышлял, какая сумасбродная штука — жизнь. Том не задумывался ни над чем. Но на Джека часто находили приступы задумчивости. Голова горела, он не мог заснуть. Завывал ветер и снова пошел дождь. Нет, он положительно не мог спать и должен был думать. В Англии всякая жизнь имела свой центр, но здесь этот центр отсутствовал и, казалось, жизнь кружилась в каком-то хаотическом беспорядке.

Так было и с ним. Его жизнь не имела оси. Чего он, собственно, хотел? В Англии это знал каждый. Там была цель: служба, семья, родина. Но здесь не было никакой службы. Для страны никто ничего не делал, только зря хвастались, и все в ней шло своим чередом. Семью любили, но тоже как-то странно и неопределенно.

Но в Англии именно определенность во всем и отталкивала Джека. Ему нравилась австралийская беспечность, но, в конце концов, она начала казаться ему безумством и стала страшить его.

Сегодня ночью ему положительно все казалось безумным. О дяде Джоне Гранте не могло быть даже и речи. Он был очевидно просто сумасшедший. Но все остальное: смерть мистера Эллиса, смерть бабушки, Моника и Казу! И та девушка, которая называла его «своим милым». И все путешествие их! К чему все это вело? Том, так недавно потрясенный смертью отца, теперь веселый, как жаворонок, стремглав летел к мрачной бездне забвения! Дети смерти! Да, так оно и есть. Вандоу была внезапно окутана мрачной и туманной пеленою смерти! Смерть — великий конец и цель; смерть — черная, пустая, страшная действительность, которая всех их поглотит, подобно черному, раскрывающему свои объятия, любовнику. И ради этого люди пляшут, любят, создают и выращивают семьи, обзаводятся имуществом, все ради того, чтобы угостить прожорливую смерть хорошим мясом и здоровыми, белыми костями. Мягкая, горячая постель жгла его; он в томлении разметался на ней. Если бы Моника была с ним! Если бы девушка прошедшей ночи была Моника! Он не знал даже имени той девушки. Она гладила ему волосы как… как Мери! Это сходство поразило его. Как Мери! Да, Мери была такой же кроткой, ласковой и заботливой. И было бы так же темно и так же недолго, но зато страстно и чудесно! Мери… Он с удивлением заметил, что ему собственно хотелось Мери, а не Монику. Или все-таки? Ее тонкая рука! Гибкое тело, такое подвижное, точно у кошки. Нет, конечно, это была Моника, — она первая, сильнее всех и перед всеми, ибо она действительно принадлежала ему, была его судьбой. Он не смел думать о ней. Том продолжал беспробудно спать. Почему же он не мог жить так спокойно и безмятежно, как Том? Почему тело его подвергалось таким мукам? Почему не было с ним Моники? Почему ее не было в эту ночь?