Зал взорвался громом аплодисментов и криками – более двух тысяч тамплиеров приветствовали Алана Риккина. Прожекторы освещали его на всем пути к подиуму, словно он был рок-звездой. «Вероятно, так оно и есть», – подумала София.

Приятный голос отца полетел в затихший зал, готовый ему внимать.

– В течение многих столетий, – начал Риккин, – мы вели войну с врагом, который считал, что интересы отдельного индивида превыше мира и покоя всего человечества. И вот пришло наше время – мы обнаружили и завладели потерянным в веках Артефактом и можем раз и навсегда покончить с ассасинами.

Снова бурная овация. И восторженные крики. София чувствовала себя как никогда несчастной и подавленной, она вдруг поняла, что презрительное отношение отца к окружающим не было исключением в среде тамплиеров. Оно было общим правилом.

– У нас в руках генетическая путеводная нить к человеческим инстинктам…

София прищурилась от яркого света, почувствовав приступ тошноты. Свет был слишком яркий, слишком белый. Он словно обнажал ее, делал чрезвычайно уязвимой. Словно раненому животному, ей хотелось спрятаться в темноте, тишине и одиночестве, чтобы зализать раны и со временем поправиться, если это вообще возможно.

– Любой порыв к независимости, противодействию или сопротивлению отныне будет подавлен. Любое инакомыслие, способное помешать нам на пути прогресса, будет вырвано с корнем, – продолжал Алан Риккин.

София вышла и направилась к парадному входу, за спиной стук ее каблуков постепенно заглушал монотонный голос отца. Впереди, у витражного окна, она заметила чью-то фигуру. Вероятно, один из опоздавших тамплиеров в традиционной мантии.

И вдруг осознала, что этот человек движется иначе, чем тамплиер.

Речь отца, в которой ненависть и призыв к геноциду облачались в невинные, банальные формулировки, все еще летела над залом.

София остановилась, когда незнакомец подошел ближе. Она не видела лица за низко опущенным капюшоном, но ей и не нужно было. Она узнала эти движения, эту грацию и пластику большой кошки. Все это она видела в «Анимусе». А теперь видела здесь, в самом неподходящем – и опасном – для него месте.

Она понимала, что должна была бы прийти в ужас от его появления. Этого человека она держала в неволе и подвергала изощренным пыткам. Но София почувствовала только облегчение – он сумел выжить.

Он остановился на расстоянии трех футов. И теперь она видела его лицо: твердый подбородок, поросший светлой с рыжинкой щетиной, его немигающие глаза, смотревшие прямо и открыто даже тогда, когда он был беспомощным заключенным.

У Софии перехватило дыхание. От страха, тоски или влечения – или от всех этих эмоций, что одновременно обрушились на ее сердце, которое она с раннего детства оберегала от подобных вещей.

Ей столько всего хотелось сказать ему. Но вырвалось совсем другое:

– Мне достаточно просто закричать.

Она сама не понимала, угроза это или предупреждение. Всего несколько дней назад все в ее жизни было ясно и заранее предопределено. Упорядочено.

А этот человек и то, что он ей открыл о себе, об ассасинах и о Софии Риккин, – все это превратило ее жизнь в непостижимый, прекрасный и пугающий хаос.

Она не закричала. И он знал, что она не закричит. Несмотря ни на что, он доверял ей.

В глазах Кэла София видела понимание и сочувствие, хотя у него были причины ее ненавидеть. Тихо, как всегда, он произнес:

– Я помогу тебе, а ты поможешь мне.

София заморгала, слезы жгли ей глаза. Но она старалась не расплакаться. Когда-то София сказала ему нечто подобное. И тогда она искренне рассчитывала на взаимную помощь.

– Я больше ничем не могу тебе помочь.

Ни ему, ни человечеству… ни даже себе самой.

– А как же твои грандиозные планы? Излечить насилие. Победить агрессию.

Он смеется над ней? Издевается, пытается вызвать у нее чувство стыда? Нет. Нет, Кэл так поступить не мог. Так мог поступить только ее отец.

– Моим планам не суждено сбыться.

Голос ее дрогнул, а сердце сжалось от беспощадной правдивости этих слов.

Кэл продолжал смотреть на нее, и сейчас его глаза сделались печальными. Он подошел ближе. Сердце ее учащенно забилось. Она снова запуталась в своих эмоциях, которые слишком долго подавляла. Что он хочет: поцеловать ее или убить?

И чего она сама хочет?

Кэл не сделал ни того ни другого. Он даже не дотронулся до нее.

– Ты это начала, Софи, и не можешь теперь уйти в сторону.

Откуда ему это известно? Откуда он знает имя, которым мама называла ее в детстве? Непроизвольно в голове промелькнуло лицо той женщины в капюшоне ассасина, так похожее на ее собственное лицо.

«Кто мы друг другу, Кэл?»

– Мы оба знаем, что сейчас произойдет, – прошептал он и добавил, повторяя слова ее отца: – Не все заслуживают жизни.

Да, она знала, что сейчас произойдет. Точно знала, что он сделает и почему. И заранее оправдывала его поступок. Ассасины не заслуживают той судьбы, которую пророчил им отец в своей речи, обращенной к ликующей публике, обособляющей себя от всего человечества. Кэл не заслужил, чтобы его выбросили, как изношенную рубашку. Она не осуждала его за желание отомстить, да и выражением лица он никак не походил на фанатика, ослепленного жаждой мести.

Каллум Линч желал иного – справедливости. А что это такое, ассасины, чья привычка подчиняться своим эмоциям казалась тамплиерам отвратительной, понимали лучше своих извечных врагов.

Отец, презирающий весь мир, небрежно отказывающий в праве на жизнь миллионам людей. Умри Алан Риккин хоть тысячу раз, это все равно не стало бы справедливым воздаянием за его грехи.

У них с Кэлом было намного больше общего, несмотря на все различия между ними, незримая связь возникла с самого первого дня, когда он появился в реабилитационном центре. Как и ее отец, Кэл хотел, чтобы София была с ним. Но он хотел, чтобы она сохранила в себе все то, что отец и орден тамплиеров стремились уничтожить: ее вдохновение, любознательность и способность сострадать.

– Я не могу этого сделать, – прошептала София.

И внутри у нее что-то дрогнуло от этих слов.

«Я была несчастной всю свою жизнь. И смогу жить, даже если стану еще несчастней».

Кэл все с той же добротой посмотрел ей в глаза, потом спустился взглядом к ее губам и снова заглянул в глаза.

– Ты… сможешь.

Медленно, очень медленно он наклонился к ней.

София закрыла глаза.

От Кэла не пахло одеколоном, накрахмаленным воротничком и шерстью дорогого костюма, как от ее отца. Он пах потом, кожаной одеждой, скрытой под мантией тамплиера, и свежестью вечернего дождя. И вдруг София захотела только одного – сбежать от тамплиеров, от их лжи и от отца, который был олицетворением всего наихудшего в ордене. Узнать, кто такая та женщина, которая смотрела на нее из круга ассасинов, вызванных «Анимусом».

Но это было неосуществимое желание. Ее бы не спас даже прыжок веры. Ее отец – чудовище, но это ее отец, единственный, кто у нее есть. Орден, к которому она принадлежит, чудовищно заблуждается, но это единственный мир, который она знает.

Кэл почувствовал ее состояние и двинулся к залу, почти бесшумно, лишь тихо шурша одеждой. Она осталась стоять, дрожащая и еще более потерянная, чем когда-либо прежде.

Глубоко вздохнув, София попыталась успокоиться. До ее слуха долетел голос отца:

– Воздадим славу не себе, но будущему. Будущему, которое необходимо очистить от Кредо ассасинов.

«Очистить». Так он сказал, покидая здание фонда «Абстерго», – хладнокровно отдал приказ убить всех заключенных. Пациентов! София тряхнула головой, сбрасывая оцепенение, словно она возвращалась к реальности из мира иллюзий, пробуждалась от наркотического сна, полного невыносимых кошмаров. Новая волна аплодисментов захлестнула зал.

В юности отец учил ее играть в шахматы. Но она не увлеклась игрой с такой страстью, как наукой, желанием проникнуть в тайны мироздания. И многие годы София не прикасалась к шахматной доске. Но сейчас ей вдруг вспомнился немецкий термин «цугцванг». Дословно он переводится как «двигаться по принуждению» и описывает положение, в котором любой следующий ход игрока оказывается для него невыгодным. И сейчас София была в таком положении: предупредить отца или ничего не предпринимать и позволить случиться тому, что должно случиться.

Ассасин… или тамплиер.

Слезы, которые она так упорно сдерживала, наконец прорвались и потекли по щекам. София даже не пыталась их утереть и никак не могла понять, почему она плачет. И по кому.

– Дамы и господа, – объявил отец знакомым тоном – торжественным, громким, с ноткой волнения. – Позвольте предъявить вам… Яблоко Эдема!

Зал взорвался. София не подозревала, что сдержанные тамплиеры могут так бурно выражать восторг и одобрение.

София продолжала стоять, будто окаменела. Она не могла пойти с Кэлом и не могла остановить его.

И тут раздался крик.

Время странно замедлилось, звуки поднявшейся паники казались далекими, приглушенными. Сама София не кричала – в этом не было смысла. Мимо бежали обезумевшие тамплиеры, ища спасения. Их восторг от идеи уничтожить всех ассасинов растворился в ужасе, вызванном появлением одного-единственного ассасина, который нанес удар в самое сердце ордена.

София развернулась и медленно, все еще пребывая в заторможенном состоянии, пошла по направлению к залу – против потока бегущих, спотыкающихся, путающихся в своих мантиях тамплиеров. Она почувствовала, как кто-то на ходу коснулся ее руки, оставив в воздухе след запаха пота и свежести дождя, а потом исчез.

Он мог убить без разбора еще с десяток заклятых врагов, но пришел забрать жизнь только одного человека.

Забрать только одну вещь.

София поднялась на сцену, где не было никого, кроме тела ее отца. Убийца был искушен в своем деле: быстрое движение клинка – и практически мгновенная смерть. В этом убийстве было больше милосердия и сдержанности, чем в самом Алане Риккине.

Из раны все еще текла кровь, образуя лужицу под неподвижным телом. От слез у Софии плыло перед глазами, она с трудом перевела взгляд с лица отца на его правую руку.

Яблоко Эдема исчезло, вместо него в мертвой руке лежало обычное зеленое яблоко.

Цугцванг.

И словно что-то оборвалось внутри у Софии.

– Это моя вина, – произнесла она.

Это было не самобичевание, а истинная правда. Она была соучастницей, она желала этого, и каждый ее шаг неумолимо вел к этому мгновению – и вот ее отец лежит на синем ковролине сцены в луже крови. Она сжигала себя, чтобы произвести впечатление на этого человека, пытаясь своим умом, своими научными открытиями завоевать его любовь. Она прилагала невероятные усилия, чтобы найти для него Яблоко, и она нашла. Но была слишком слаба, чтобы выразить отцу открытое неповиновение, когда он обнажил перед ней свою истинную природу.

И она не смогла предупредить отца, когда ассасин пришел его убить.

– Я верну Артефакт старейшинам, – услышала София свой собственный голос.

К ней подошел Макгоуэн, но она не могла отвести глаз от того, что видела перед собой. И смотрела она не на лицо отца, не в его застывшие от удивления глаза, а на зеленое яблоко в его руке.

В этом зеленом яблоке не было необходимости. Это было послание тамплиерам… и Кэл предугадал, что София увидит его первой.

Что бы ни сделал Алан Риккин, он был ее отцом – единственным родителем. Сейчас она стала сиротой. Кэл не просто забрал у него жизнь, забрал возможность измениться. Лишил Софию шанса сблизиться с отцом, достигнуть взаимопонимания и наконец начать уважать человека, связанного с нею на уровне ДНК. И теперь она никогда не сможет задать отцу вопрос и выяснить, кем была та женщина с ее лицом в капюшоне ассасина.

Каллум Линч оборвал настоящее Алана Риккина, вместе с ним и его будущее растворилось, как голографические фигуры, создаваемые «Анимусом» в процессе имитационного моделирования.

А этого дочь Алана Риккина не сможет простить.

– Линч, я сделаю это ради себя, – сказала София.

Она почувствовала, как мурашки побежали у нее по спине. Внимание тамплиеров было направлено на нее. Слезы больше не текли по ее побледневшему лицу. Она сжалась и застыла от горя, как кровь, что больше не текла из раны отца. Она медленно повернулась, точно зная, кого увидит у себя за спиной.

Эллен Кэй, сцепив руки в замок, молча стояла в окружении нескольких старейшин и смотрела на Софию. София вспомнила, как они вместе стояли в соборе и наблюдали за Аланом Риккином, внимательно рассматривавшим Яблоко Эдема.

«Ваше время еще придет, дитя мое».

– Воздадим славу не себе, но будущему, – произнесла Эллен Кэй.

Никто не остановил Софию, когда она направилась к выходу в сопровождении Макгоуэна, который одним своим недружелюбным взглядом заставлял толпу расступиться.

За пределами Тамплиер-Холла город жил своей обычной жизнью. И люди не догадывались, как разительно все изменилось. Но очень скоро они об этом узнают.

София услышала приближавшийся вой сирен и собрала волю в кулак. Впереди много дел. Сейчас начнется осмотр места происшествия, допрос свидетелей. Будет сфабрикован и представлен прессе правдоподобный рассказ о трагической гибели исполнительного директора «Абстерго индастриз» Алана Риккина.

София подняла голову и посмотрела на темное вечернее небо: сквозь густую серую пелену не пробивалась ни одна звезда, не видно было ни одного силуэта облака. Она обвела взглядом крыши домов. Где-то там прятался человек, который мог стать ее любовью, но стал врагом.

Но ничего, тамплиеры найдут его.

Найдут их всех.