Звук – журчащий шорох в воздухе. Роберт Невилл слабо кашлянул и тут же скривился в гримасе – грудь налилась болью. На губах показались пузыри слюны, из горла вырвался стон; голова слегка заерзала на плоской подушке. Звук стал громче, превратился в рокочущий коктейль из шумов. Руки Невилла медленно сжались в кулаки. Почему с его груди не убирают костер? Он буквально чувствовал, как горячие угли сыплются сквозь дыры в коже. Другой стон, мучительный, придушенный, искривил его сереющие губы. Тут ресницы затрепетали – и глаза раскрылись.

Целую минуту он, не моргая, смотрел на неровно покрашенный потолок. В груди то набухала, то опадала боль. От этих бесконечных приливов и отливов лопались нервы. Лицо оставалось застывшей морщинистой маской, выражавшей все его сопротивление боли. Стоило на мгновение расслабиться, боль захлестывала целиком. Приходилось давать ей отпор. Первые несколько минут все силы уходили на борьбу с болью, на то, чтобы выстоять под ее хлесткими ударами. Потом мозг заработал – медленно, как искалеченный механизм, – то трогаясь с места, то останавливаясь, то вращая шестеренки, то ломая их.

«Где я?» – это было его первой мыслью.

Какая ужасная боль!

Скосив глаза, он увидел на своей груди широкую повязку, в середине которой неровными толчками пульсировало огромное мокрое красное пятно. Зажмурившись, он сглотнул слюну.

«Я ранен, – подумал он, – тяжело ранен».

Рот и горло словно облеплены изнутри сухой пылью.

«Где я, что я…»

Потом он вспомнил: люди в черном, штурм его дома. И понял, где находится, даже раньше, чем медленно, борясь с болью, повернул голову и увидел на окнах этой крохотной палаты решетки. Он смотрел на окна долго, с осунувшимся лицом, стиснув зубы. Звук, оказывается, доносился оттуда – неровный, неясный ропот.

Он вновь уронил голову на подушку и уставился в потолок. Как трудно смириться с происшедшим. Как трудно поверить, что все это не кошмар. Около трех лет одиночества. А теперь еще и это.

Но невозможно было усомниться в реальности острой волнообразной боли, разрывающей его грудь, невозможно было усомниться, что мокрое красное пятно все разрастается и разрастается. Невилл закрыл глаза.

«Скоро я умру», – решил он.

Невилл попытался постигнуть смысл этих слов. Но опять ничего не вышло. Хотя все эти годы он прожил бок о бок со смертью, смог пройти по канату растительного существования над ее гигантской пастью. Все равно он был не в силах осознать, как такое возможно. Его собственная смерть по-прежнему оставалась выше его понимания.

Он все еще лежал на спине, когда отворилась невидимая ему дверь.

Оглянуться Невилл не мог – слишком больно. Он лежал и слушал; вот шаги приблизились к койке, вот затихли. Он поднял глаза, но посетитель еще не вошел в его поле зрения.

«Мой палач, – подумал он, – правосудие этой новой цивилизации».

Он зажмурился и стал ждать.

Снова раздался стук каблуков. Невилл понял, что вошедший остановился у его изголовья. Попытался сглотнуть слюну, но во рту пересохло. Облизал языком губы.

– Хотите пить?

Он поднял на нее тусклые глаза, и его сердце вдруг шумно заколотилось. От прилива крови боль поднялась волной, на миг захлестнув его с головы до пят. Он не смог сдержать измученного стона. Колотил головой по подушке, кусая губы и отчаянно цепляясь за одеяло. Красное пятно еще больше увеличилось.

Теперь она, стоя на коленях, вытирала с его лба испарину, проводила по губам холодной мокрой тряпкой. Боль начала медленно спадать, и постепенно из тумана проступило ее лицо. Невилл, не шевелясь, глядел на нее своими измученными глазами.

– Ах вот как, – сказал он в конце концов.

Она не ответила. Поднявшись с колен, села на краешек постели. Снова вытерла ему лоб. Потом за чем-то потянулась, и он услышал звук льющейся в стакан воды. Едва она немного приподняла ему голову, чтобы напоить, бритвы боли вонзились в тело.

«Наверно, именно это они чувствовали, когда в них вонзали пики», – подумал Невилл.

Эта режущая, кромсающая, дикая боль, ощущение, что жизнь вытекает из тебя вместе с кровью.

Его голова вновь упала на подушку.

– Спасибо, – пробормотал он.

Она сидела, глядя на него сверху. Ее лицо выражало странную смесь сочувствия и отчужденности. Рыжеватые волосы собраны в тугой пучок на затылке. Ухоженная, великолепно владеющая собой.

– Вы мне так и не поверили? – спросила она.

Он слегка кашлянул – щеки некрасиво раздулись. Раскрыв рот, он втянул в себя сырой утренний воздух.

– Я… поверил вам, – сказал он.

– Тогда почему вы не покинули свой дом?

Невилл попытался ответить, но слова застряли в горле. Кадык дернулся, он сделал еще один трудный вздох.

– Я… не мог, – пробормотал он. – Несколько раз я уже решался уйти. Один раз даже собрал вещи… и выехал в путь. Но я не смог, не смог… уехать. Слишком привык к… к дому. Это была привычка, такая же, как… как привычка жить. Я… свыкся с домом.

Окинув взглядом его блестящее от пота лицо, она поджала губы и снова провела рукой по лбу Невилла.

– Теперь уже слишком поздно, – сказала она немного погодя. – Вы ведь понимаете?

В его горле что-то клацнуло.

– Понимаю, – произнес он.

Попытался улыбнуться, но губы лишь еще больше скривились.

– Почему вы сопротивлялись? – спросила она. – Им было приказано взять вас невредимым. Если бы вы не стреляли, они не причинили бы вам вреда.

В горле у него встал комок.

– Какая разница… – выдохнул он.

Глаза закрылись, он крепко стиснул зубы, борясь с болью.

Когда он снова открыл глаза, она по-прежнему сидела рядом. С тем же выражением на лице.

Невилл улыбнулся какой-то слабой, вымученной улыбкой.

– Ваше… ваше общество… действительно чудесно, – выдохнул он. – Кто эти… эти гангстеры, что приходили за мной? Со… совет правосудия?

Ее глаза смотрели бесстрастно.

«Она изменилась», – пришло ему вдруг в голову.

– Молодые социумы всегда примитивны, – ответила она. – Вам это должно быть известно. В каком-то смысле мы похожи на группу революционеров – мы тоже хотим захватить власть силой. Это неизбежно. Вы ведь тоже не чурались насилия. Вы убивали. Много раз.

– Только для того… чтобы выжить.

– Именно для этого убиваем и мы, – сказала она спокойно. – Чтобы выжить. Мы не можем допустить, чтобы мертвые существовали бок о бок с живыми. У них поврежден мозг. Им нужно только одно. Их нельзя не уничтожать. Вам это должно быть известно – вы ведь убивали живых, а не только мертвых.

Он сделал глубокий вдох – и внутренности скрутило от боли. Глаза остекленели, тело сотрясала дрожь.

«Это должно кончиться как можно скорее, – подумал он. – Я так долго не выдержу».

Нет, смерти он не боялся. Он не понимал, что такое смерть, но и страха перед ней не испытывал.

Боль в очередной раз отхлынула, туман перед глазами рассеялся. Он взглянул на ее спокойное лицо.

– Надеюсь, что вы правы, – проговорил он. – Но… но вы видели их лица, когда они… убивают? – Его кадык судорожно дернулся. – Радость. Незамутненная радость.

Она улыбалась как-то неуверенно, отчужденно.

«Она действительно изменилась, – подумалось Невиллу, – просто не узнать».

– А свое лицо, свое лицо вы хоть раз видели, – спросила она, – в тот момент, когда вы убивали?

Она вытерла ему лоб тряпкой.

– Я вас видела – помните? Это было ужасно. А вы тогда даже не намеревались убивать – просто гнались за мной.

Он прикрыл глаза.

«Зачем я только ее слушаю? – спросил он себя. – Она превратилась в безмозглую фанатичку этой новой религии насилия».

– Может быть, вы действительно видели радость на их лицах, – произнесла она. – Это неудивительно. Они молоды. Пусть они гангстеры, – но гангстеры по велению долга, узаконенные гангстеры. Их уважают за то, что они совершают убийства. Ими восхищаются. Чего от них ждать? Человек несовершенен. Человек может привыкнуть убивать, может испытывать удовольствие, убивая. Это старо как мир, Невилл. Вы и сами это знаете.

Он поднял на нее глаза. Она улыбалась суровой, вымученной улыбкой женщины, пытающейся ради великого дела забыть о своей женственности.

– Роберт Невилл, – проговорила она, – последний из расы древних.

Его лицо окаменело.

– Последний? – пробормотал он, чувствуя, что проваливается в пучину одиночества.

– Насколько нам известно, – произнесла она небрежно. – Видите ли, вы – просто уникальное явление. После вашей смерти никого из вам подобных не останется. Во всяком случае, в нашем обществе их нет.

Он покосился на окно.

– Там… на улице… люди, – сказал он.

Она кивнула:

– Они ждут.

– Моей смерти?

– Вашей казни, – сказала она.

Глядя на нее снизу вверх, он почувствовал, как напряглись все мускулы.

– Тогда вам лучше поторопиться, – сказал он без страха; в его хриплом голосе неожиданно зазвучала нотка вызова.

Они долго смотрели друг другу в глаза. Потом в ней что-то надломилось. Теперь на ней лица не было.

– Я знала, – сказала Рут с нежностью. – Я знала, что ты не побоишься.

И порывисто накрыла его руку своей ладонью.

– Когда я впервые услышала… что их послали к твоему дому, хотела поехать к тебе, предупредить. Но сообразила: если ты все еще там, ничто не заставит тебя уйти. Потом я думала, что, когда тебя привезут, я помогу тебе бежать. Но узнала, что ты ранен, и поняла: побег не получится.

По его губам скользнула улыбка.

– Я рада, что ты не боишься. Ты очень храбрый. – Ее голос стал ласковым. – Роберт.

Они умолкли, и он ощутил, как напряглась ее рука.

– Каким образом ты смогла… как тебя сюда пустили? – спросил Невилл.

– В новом обществе у меня чин старшего офицера, – сказала она.

Его рука вздрогнула.

– Не допускай… – Он кашлянул, выплюнув кровь. – Не допускай… ненужной жестокости. Бессердечия.

– Что я могу… – начала она и умолкла. Потом улыбнулась ему и добавила: – Попытаюсь.

Он больше не мог говорить. Боль становилась все ужаснее. Она ворочалась и скреблась в его теле, как зубастый зверек.

Рут наклонилась к нему.

– Роберт, – проговорила она, – выслушай меня. Они намерены тебя казнить. Даже невзирая на то, что ты ранен. Они должны это сделать. Люди прождали там всю ночь. Тебя страшно боятся, Роберт, тебя ненавидят. И хотят твоей смерти.

Она быстро расстегнула блузку. Покопавшись под бюстгальтером, извлекла крошечный пакетик и сунула его в правую руку Невилла.

– Больше я ничем не могу тебе помочь, Роберт, – прошептала она. – С этим будет легче. Я тебя предупреждала, я же говорила: уходи, спасайся. – Ее голос срывался. – Ты просто не можешь выстоять против стольких людей, Роберт.

– Я знаю. – Вместо слов из его горла вырвалось какое-то бульканье.

Несколько минут она простояла над его кроватью, с выражением неподдельного сочувствия на лице.

«Все это было спектаклем, – подумал он, – и ее деловитый вид, и ее слова в начале разговора. Она боится быть самой собой. Ее можно понять».

Рут наклонилась к нему, ее холодные губы прикоснулись к его губам.

– Скоро ты будешь с ней, – пробормотала она торопливо.

Она выпрямилась, крепко закусив губы. Застегнула верхние пуговицы блузки. Еще миг смотрела на него. Потом скосила глаза на его правую руку.

– Выпей это поскорее, – пробормотала она и поспешила отвернуться.

Он услышал удаляющийся стук каблуков. Потом дверь захлопнулась, щелкнул замок. Он закрыл глаза, почувствовал, как из-под век катятся теплые слезы.

«Прощай, Рут. Прощай, всё на свете».

Потом он резко набрал в грудь воздуха. Опираясь на локти, принял сидячее положение. Велел себе не оседать на кровать, не поддаваться жгучей боли, разрывающей грудь. Скрипя зубами, встал на ноги. Чуть не упал, но, удержав равновесие, поковылял по полу. Ноги дрожали, он их почти не чувствовал.

К окну не подошел, а чуть ли не упал на стекло. Выглянул наружу.

Улица была полна людей. Они ходили кругами или переминались с ноги на ногу под серым утренним небом; голоса их гудели, словно мириады насекомых.

Он глядел на толпу лихорадочно горящими глазами, крепко стиснув обескровленными пальцами прутья решетки.

Тут кто-то заметил его в окне.

Несколько минут ропот толпы усиливался, иногда раздавались крики ужаса.

Потом – внезапная тишина, словно людское море накрыли толстым одеялом. Все застыли, подняв к нему белые лица, глядя на него снизу вверх. Он, в свою очередь, тоже не спускал с них глаз. И вдруг подумал:

«Теперь здесь я ненормальный, а не они. Норма – это мнение большинства, стандарт, устанавливаемый многими людьми, а не одиночкой».

Постигнутая им истина объясняла, почему на их лицах написан трепет, страх, остолбенелый ужас. Его боятся. Для них он – какое-то невиданное бедствие, еще хуже болезни, с которой они научились уживаться. Он – незримый призрак, оставлявший в доказательство своего существования обескровленные тела их любимых. Он понимал их чувства и не испытывал к ним ненависти. Правая рука Невилла сжала крепче крохотный сверток с таблетками. Если только его смерть будет ненасильственной, если только их глазам не предстанет кровавый спектакль…

Он окинул взглядом толпу новых обитателей Земли. Роберт Невилл знал, что чужой им; знал, что он – как и вампиры – для них изгой, черный монстр, подлежащий уничтожению. И внезапно возникла мысль, которая, даже несмотря на боль, его развеселила.

Из его горла вырвался кашляющий смешок. Отвернувшись от окна, он прислонился к стене и начал глотать таблетки.

«Круг замкнулся, – подумал он, когда последний сон сковал его руки и ноги. – Круг замкнулся. Новый кошмар родился из страха перед смертью, новое суеверие входит через главные ворота в несокрушимую крепость вечности.

Я – легенда».