– Вот чего я не понимаю, – говорил он ей за ужином. – Прошло почти три года, а некоторые из них еще живы. Запасы продуктов иссякают. Насколько мне известно, днем они все еще погружаются в кому. – Невилл тряхнул головой. – Но не умирают. Три года, а они еще не умерли. Чем только живы?

Она сидела напротив, закутанная в его купальный халат. Часов пять назад она сменила гнев на милость, приняла душ и переоделась. Ее изящное тело потерялось в объемных складках махровой ткани. Она попросила у него гребенку, собрала волосы сзади в конский хвост, завязала обрывком бечевки.

Рут крутила в руках свою чашку.

– Иногда мы их видели, – сказала она. – Но только боялись приближаться к ним. Мы считали, что до них лучше не дотрагиваться.

– Разве вы не знали, что они возвращаются после смерти?

Она покачала головой:

– Нет.

– Вы не задумывались, что за люди осаждают ваш дом по ночам?

– Нам ни разу в голову не приходило, что они… – Она медленно мотнула головой. – Трудно в такое поверить.

– Могу себе представить, – сказал он.

Пока они молча ужинали, Невилл поглядывал на нее. Это тоже было непросто – поверить, что напротив сидит нормальная женщина. Поверить, что после всех этих лет рядом появился человек. То было не просто сомнение в ней, а скорее сомнение в том, что в этом Богом забытом мире может произойти такое удивительное событие.

– Расскажите мне о них побольше, – проговорила Рут.

Он встал и снял с плиты кофейник. Налил еще одну чашку ей, потом себе, поставил кофейник и сел.

– Как вы теперь себя чувствуете? – спросил он.

– Мне лучше, спасибо.

Невилл кивнул и положил в свою чашку сахару. Прихлебывая кофе, он чувствовал на себе ее взгляд.

«О чем она думает?» – ломал он голову. Набрал в грудь воздуха, удивляясь, что напряжение все еще не оставило его. Какое-то время ему казалось, что наконец он ей доверяет. А теперь снова засомневался.

– Вы мне по-прежнему не доверяете, – сказала она, словно прочитав его мысли.

Он резко вскинул голову, пожал плечами.

– Да нет… не в этом дело, – ответил он.

– Конечно же, все дело в этом, – проговорила она спокойно. И вздохнула. – Ну ладно. Если вам нужно проверить мою кровь, проверяйте.

Невилл подозрительно взглянул на нее, раздумывая про себя: «Это что, уловка?»

Он принялся судорожно глотать кофе, чтобы незаметно было, как дергается его кадык.

«Глупо быть таким подозрительным», – подумал он.

Невилл поставил чашку на стол.

– Хорошо, – сказал он. – Хорошо.

Он глядел на нее, она созерцала свой кофе.

– Если вы действительно заражены, – объявил он, – я постараюсь вас вылечить. Я сделаю все, что смогу.

Их глаза встретились.

– А если это не удастся? – спросила она.

Минутная заминка.

– Поживем – увидим, – нашелся он.

Они допили кофе. Потом Невилл спросил:

– Может, сделаем это прямо сейчас?

– Пожалуйста, давайте утром, – проговорила она. – Я… еще не очень хорошо себя чувствую.

– Ладно, – сказал он, кивнув. – Утром.

Они молча закончили трапезу. Невилл не особенно радовался, что она разрешила проверить ее кровь. Он боялся обнаружить, что женщина действительно заражена. Между тем ему придется провести с ней вечер и ночь и, возможно, узнать ее поближе. Может быть, он успеет привязаться к ней. А наутро он, возможно, будет вынужден…

Некоторое время спустя они расположились в гостиной. Сидели, глядя на фотообои, прихлебывая портвейн под звуки Четвертой симфонии Шуберта.

– Я такого и вообразить себе не могла, – сказала она, видимо развеселившись. – Мне и в голову не приходило, что однажды я снова услышу музыку. Снова буду пить вино.

Она обвела взглядом комнату.

– Вы замечательно поработали, – похвалила она.

– А у вас какой был дом? – спросил он.

– Даже и сравнить нельзя, – ответила она. – У нас не было ни…

– Как вы обороняли свой дом? – прервал он.

– Ой. – Она на минуту задумалась. – Конечно, мы забили окна досками. И еще мы применяли кресты.

– Они не всегда действуют, – сказал он спокойно, не спуская с нее глаз.

Она взглянула непонимающе:

– Не действуют?

– Откуда у еврея возьмется страх перед крестом? – воскликнул он. – Откуда возьмется страх перед крестом у вампира, который был евреем? Очень многие люди боялись сделаться вампирами. И теперь очень многие испытывают приступы истерической слепоты перед зеркалами. Но что до креста – ни еврея, ни индуса, ни мусульманина, ни, кстати, атеиста крестом не напугаешь.

Она сидела, не выпуская из рук бокал, глядя на Невилла пустыми глазами.

– Вот почему крест не всегда действует, – закончил он.

– Вы мне не дали договорить, – сказала Рут. – Мы также применяли чеснок.

– Мне показалось, что вы его плохо переносите.

– Я его действительно плохо переношу. Я больна. Когда-то я весила сто двадцать фунтов. А теперь – девяносто восемь.

Он кивнул. Но, отправившись на кухню за другой бутылкой вина, подумал: «Она должна была уже привыкнуть к нему. За целых три года можно и привыкнуть».

А могла и не привыкнуть. Какой смысл сейчас сомневаться в ее словах? Она разрешит взять у нее кровь на анализ.

«Что ей еще остается. Все дело во мне, – подумал Невилл. – Я слишком долго прожил один. Я ни во что не поверю, пока не увижу это своими глазами в микроскоп. Новый триумф моей наследственности. Я сын своего отца, черт бы побрал его гнилые кости».

Стоя посреди темной кухни, вспарывая тупым ногтем фольгу на горлышке бутылки, Роберт Невилл глядел на сидящую в гостиной Рут. Его взгляд скользнул по халату, чуть-чуть задержался на едва заметных бугорках грудей, потом спустился по бронзовым икрам и лодыжкам, вернулся к гладким коленным чашечкам. У нее тело юной девушки. Трудно поверить, что она уже успела родить двоих детей.

«Самое странное во всей этой ситуации, – подумал он, – то, что я ее не хочу».

Если бы она появилась года два назад или даже позже, он мог бы взять ее силой. Тогда у него бывали ужасные минуты, когда он серьезно обдумывал самые отвратительные варианты удовлетворения своей потребности, с маниакальной настойчивостью воображая их снова и снова. Но потом начались эксперименты. Сигареты пылились в углу, алкоголь перестал быть жизненной необходимостью. Сделав над собой сознательное усилие, он целиком отдался исследованиям – как ни странно, успешно. Секса больше не хотелось: вожделение практически отступило.

«Монашеский путь к спасению», – думал он. Рано или поздно половое влечение должно прекращаться, – иначе ни один нормальный мужчина не смог бы выдержать без секса.

Теперь он, к счастью, почти ничего не чувствовал – ну разве что легкий зуд где-то под скалистыми напластованиями воздержания. Он был доволен таким положением вещей. Особенно сейчас, когда нет уверенности, что Рут – та самая долгожданная спутница. Когда нет уверенности даже в том, что он позволит ей дожить до послезавтра. Как ее вылечить?

Надежд на излечение маловато.

Он вернулся с откупоренной бутылкой в гостиную. Подлил ей вина – на ее губах на миг появилась улыбка.

– Я тут любуюсь вашими обоями, – сказала она. – Полное ощущение, что находишься в лесу.

Невилл только хмыкнул.

– Должно быть, много пришлось потрудиться, чтобы так замечательно оборудовать дом, – проговорила она.

– Кому, как не вам, это знать, – сказал он. – Вы же прошли через то же самое.

– У нас ничего подобного не было, – ответила Рут. – Наш дом был маленький. И морозильник вдвое меньше вашего.

– У вас, наверно, кончилась еда, – предположил он, внимательно наблюдая за ней.

– Замороженная кончилась, – сказала она. – Мы питались одними консервами.

Он кивнул.

«Логично», – вынужден был признать его рассудок.

Но ему по-прежнему что-то во всем этом не нравилось. Что-то его интуитивно раздражало.

– Ну а вода? – спросил он Рут.

Женщина молча уставилась на него.

– Вы ни одному моему слову не верите?

– Да нет, – ответил он. – Мне просто любопытно, как вам жилось.

– Ваш голос врать не умеет, – сказала она. – Вы слишком долго прожили в одиночестве. Разучились обманывать.

Невилл опять только хмыкнул, с неприятным чувством, что она его дразнит.

«Это нелепо, – уговаривал он сам себя. – Женщина как женщина».

И она, пожалуй, права. Он, должно быть, действительно сделался грубым, безжалостным отшельником.

Только какое это имеет значение?

– Расскажите мне о вашем муже, – попросил он внезапно.

Ее черты исказила какая-то тень, мимолетное воспоминание. Она поднесла к губам бокал с темным вином.

– Только не сейчас, – сказала она. – Пожалуйста.

Невилл тяжело опустился на диван, сам не понимая, почему вдруг его охватило какое-то неопределенное раздражение. Все ее слова, ее манера поведения вполне могут объясняться пережитыми бедами. Но с тем же успехом это может быть лживый спектакль.

«Зачем ей лгать?» – спросил он сам себя.

Утром он проведет анализ ее крови. Какая ей выгода от лжи сегодня вечером, если спустя считаные часы он узнает правду?

– Знаете, – сказал он, пытаясь разрядить обстановку, – я вот о чем задумался. Если три человека смогли пережить чуму, то мог выжить и еще кто-нибудь?

– Думаете, мог? – спросила она.

– А почему нет? Наверняка были и другие невосприимчивые к болезни люди.

– Расскажите мне побольше о микробе, – сказала она.

Замявшись, он поставил бокал на стол. Что случится, если он ей все расскажет? Что, если она сбежит, а после смерти вернется? Вампир, которому известно все, что известно Невиллу, – это ужасно.

– История длинная, подробности очень нудные, – проговорил он.

– Вы что-то сказали о крестах, – не унималась она. – Откуда вы знаете, что это правда?

– Помните, я рассказывал про Бена Кортмана? – сказал он, радуясь, что можно вместо свежей информации изложить уже известный ей факт.

– Тот, которого вы…

Он кивнул.

– Да. Идите-ка сюда, – позвал он, поднявшись. – Я вам его покажу.

Остановившись за ее плечом у глазка, он почувствовал запах ее волос и кожи. И невольно отшатнулся.

«Просто замечательно, – подумал он. – Мне, значит, даже запах не нравится. Мне, словно вернувшемуся из страны разумных лошадей Гулливеру, внушает отвращение людской запах».

– Вот он – тот, что у фонарного столба, – сказал Невилл.

Она что-то пискнула в знак подтверждения. Потом проговорила:

– Их так мало. А где остальные?

– Большинство я истребил, – ответил он, – но пока не вполне успеваю за ними угнаться.

– Господи, а фонарь-то горит! – заметила она. – Я думала, они уничтожили электросети.

– Я подсоединил его к моему генератору, – объяснил он, – чтобы наблюдать за ними.

– Они не бьют лампочки?

– Лампочка в очень прочном абажуре.

– И они даже не пробуют влезть на столб, чтобы ее разбить?

– Я вешаю на столб чеснок.

Она покачала головой:

– Все-то вы предусмотрели.

Отойдя назад, он уставился на нее.

«Как только она может так спокойно смотреть на них? – удивился он. – Как она может задавать мне вопросы, делать замечания, когда всего неделю назад на ее глазах их сородичи разорвали ее мужа?»

Сомнения, опять сомнения. Когда только им будет конец?

«Лишь тогда, когда я буду в ней уверен», – ответил он сам себе.

Рут отвернулась от глазка.

– Извините, можно, я на минутку выйду? – проговорила она.

Он проследил взглядом за тем, как она вошла в ванную, и услышал щелчок задвижки. Потом, прикрыв глазок крышкой, вновь сел на диван. На его губах играла кривая усмешка. Он созерцал желто-рыжие глубины бокала с вином, рассеянно теребя свою бороду.

«Извините, можно, я на минутку выйду?»

Почему-то эти слова звучали гротескно, забавно, будто обрывок мыльной оперы из канувших в прошлое времен. Эмили Пост[5], изящно семенящая по кладбищу. «Этикет для вампиресс, впервые выезжающих в большой свет».

Улыбка исчезла с его губ.

А что же дальше? Что готовит ему будущее? Где эта женщина будет через неделю – здесь, рядом с ним, или же в неугасимом огне?

Невилл знал, что если она заражена, надо попытаться ее вылечить – хотя бы попытаться. Но если в ее организме нет бацилл? Этот вариант в каком-то смысле еще сильнее нервировал. В первом случае он просто будет жить, как жил, не меняя ни распорядок дня, ни устоявшиеся привычки. Но если она останется с ним, если они будут жить вместе, может быть, и поженятся, обзаведутся детьми…

Да, это еще страшнее.

Он внезапно осознал, что вновь превратился в закоренелого холостяка с дурным характером. Он больше не вспоминал ни о своей жене, ни о ребенке, ни о своей прошлой жизни. Жил сегодняшним днем. А теперь испугался, что жизнь опять заставит его чем-то жертвовать, брать на себя ответственность. Он боялся отдать кому-то свое сердце, боялся разорвать цепь, на которую приковал себя, чтобы не давать воли чувствам.

Он просто боялся полюбить снова.

Когда она вышла из ванной, Невилл все еще сидел на диване, погруженный в размышления. Забытый проигрыватель тихо поскрипывал. Рут перевернула пластинку. Зазвучала третья часть симфонии.

– Ну и что Кортман? – спросила она, устраиваясь в кресле.

Невилл непонимающе взглянул на нее:

– Кортман?

– Вы хотели мне что-то рассказать о нем и о кресте.

– A-а. Ну, однажды ночью я затащил его сюда и показал ему крест.

– И что произошло?

Может, убить ее сейчас? Может, ничего не выяснять, а просто убить ее и сжечь?

Кадык Невилла дернулся. Такие мысли были отвратительной приметой мира, с которым он свыкся, – мира, где убить легче, чем надеяться.

«Ну, до такого я еще не докатился, – подумал Невилл. – Я человек, а не палач».

– Я что-то не так сказала? – забеспокоилась она.

– Что?

– Вы на меня так пристально смотрите.

– Извините, – сказал он холодно. – Я… я просто задумался.

Она больше ничего не сказала. Выпила вино – он заметил, что ее рука с бокалом трясется. Он подавил в себе все попытки к самоанализу. Ему не хотелось, чтобы она догадалась о его переживаниях.

– Когда я показал ему крест, – проговорил он, – Кортман рассмеялся мне в лицо.

Она кивнула.

– Но стоило помахать у него перед носом Торой, как я получил желаемую реакцию.

– Чем вы помахали?

– Торой. Скрижалями Закона, если я не перевираю название.

– И это… вызвало реакцию?

– Да. Он был связан, но, увидев Тору, вырвался и набросился на меня.

– И что случилось? – Она, казалось, вновь осмелела.

– Он чем-то ударил меня по голове. Не помню чем. Я чуть не потерял сознания. Но с помощью Торы я заставил его отступить к двери и выдворил его.

– Ага.

– Так что, сами видите, крест не имеет той силы, какую ему приписывают легенды. По моей версии, поскольку легенды сложились на преимущественно католическом континенте – в Европе, крест неизбежно должен был сделаться символом защиты от темных сил.

– А разве вы не могли выстрелить в Кортмана из ружья? – спросила она.

– Откуда вы знаете, было ли у меня ружье?

– Я… только предположила, – сказала она. – У нас ружья были.

– Тогда вы должны знать, что пули против вампиров бессильны.

– Мы… не были в этом уверены, – произнесла она, потом быстро продолжила: – Вы знаете, почему так получается? Почему пули их не ранят?

Он покачал головой.

– Не знаю.

Они молча сидели и слушали музыку.

Невилл знал, но, вновь усомнившись в ней, не захотел рассказывать. Экспериментируя с мертвыми вампирами, он обнаружил, что бациллы заставляют организм вырабатывать сильнодействующий биологический клей, который запаивает пулевые отверстия, едва они образуются. Пулю немедленно обволакивает прочный кокон, и она не представляет опасности для организма, поскольку его жизнедеятельность обеспечивается микробами. Благодаря биологическому клею, не позволяющему пулям углубляться в тело ни на дюйм, организм способен поглотить их в почти неограниченном количестве. Стрелять по вампирам – все равно что швырять камешки в бочку с дегтем.

Рут принялась поправлять халат, и его взгляду на один миг открылось коричневое бедро. Вместо искушения он ощутил раздражение.

«Типичный женский жест, – подумал он, – ни одного движения без жеманных ужимок».

Текли минуты; он почти физически ощущал, что все больше и больше отдаляется от нее. В каком-то смысле он даже почти сожалел, что она ему повстречалась. С годами он обрел определенную умиротворенность. Смирился с вынужденным одиночеством, обнаружил, что оно не так уж страшно. А теперь объявилась эта… и всему конец.

Чтобы чем-то себя занять, он потянулся за трубкой и кисетом. Набил трубку табаком, раскурил. На миг задумался, не спросить ли у нее разрешения закурить. Но не спросил.

Пластинка кончилась. Рут встала, и Невилл проследил за тем, как она перекладывает пластинки. Очень тоненькая, она казалась совсем юной девушкой.

«Кто она? – спросил он себя. – Кто она на самом деле?»

– Можно, я вот это поставлю? – спросила она, показав ему один из конвертов.

Даже не взглянув на конверт, он ответил:

– Как хотите.

Она села; зазвучал Второй фортепианный концерт Рахманинова.

«Не очень-то рафинированный у нее вкус», – подумал он, глядя на нее пустыми глазами.

– Расскажите мне о себе, – проговорила она.

«Ну вот, опять – типично женский вопрос». И сразу выругал себя за такую придирчивость. Какой смысл самому себе трепать нервы беспочвенными сомнениями?

– Мне рассказывать нечего, – ответил он.

Она снова улыбалась. Что же она, насмешничает надо мной?

– Вы меня сегодня до смерти напугали, – сказала она. – Вы и ваша колючая бородища. И этот дикий взгляд.

Невилл выпустил облачко дыма. Дикий взгляд? Ерунда какая-то. Чего она добивается? Хочет насмешками вывести его из себя?

– На что вы похожи подо всеми этими бакенбардами? – спросила она.

Он попробовал улыбнуться ей, но улыбка не получилась.

– Ничего особенного, – сказал он. – Лицо как лицо.

– Сколько вам лет, Роберт?

Его кадык дернулся. Она впервые назвала его по имени. Услышав после стольких лет свое имя из женских уст, он испытал странное, тревожное ощущение.

«Не обращайтесь ко мне так», – чуть не сказал он ей. Он не хотел терять разделяющую их дистанцию. Если она заражена и вылечить ее нельзя, пусть останется какой-то незнакомой женщиной, еще одной из легиона павших от его руки.

Рут отвернулась.

– Вы не обязаны со мной разговаривать, если не хотите, – сказала она спокойно. – Я вам не буду в тягость. Я завтра уйду.

Его грудные мускулы натянулись.

– Но… – проговорил он.

– Я не хочу портить вам жизнь, – продолжала она. – То, что, кроме нас, никто не выжил, еще не означает, что вы что-то обязаны для меня сделать.

Уставившись на нее своими холодными глазами, он ощутил минутное угрызение совести.

«К чему в ней сомневаться? – напомнил он себе. – Если она заражена, живой отсюда не выйдет. Бояться нечего».

– Извините, – сказал он. – Я… я ведь очень долго был один.

Она не подняла глаз.

– Если вам хочется побеседовать со мной, – добавил он, – я буду рад… рассказать вам все, что смогу.

Поколебавшись, она произнесла:

– Мне хотелось бы узнать что-нибудь о болезни. Из-за нее я потеряла двух моих девочек. Из-за нее погиб мой муж.

Он взглянул на нее и только после этого заговорил:

– Это бацилла, бактерия цилиндрической формы. Она превращает кровь в изотонический раствор, замедляет ее циркуляцию, активирует все функции организма, питается свежей кровью и снабжает организм энергией. Лишившись своей пищи – крови, она либо порождает собственных убийц – бактериофагов, либо образует споры.

Рут только таращила глаза. До Невилла дошло, что она никак не могла понять его слов. Эти столь привычные для него теперь термины для нее – китайская грамота.

– Ну, – сказал он, – большая часть этих деталей не так важна. «Образует споры» значит, что она формирует овальные тельца, содержащие все основные части вегетативной бактерии. Бацилла делает это, когда не получает свежей крови. Затем, когда вампир-хозяин разлагается, споры-паразиты разлетаются в поисках новых хозяев. Находят их, прорастают – и вот вам новые зараженные организмы.

Рут недоверчиво покачала головой.

– Бактериофаги – неживые белковые образования, которые образуются, когда организм не получает крови. От формирования спор это отличается тем, что сбой в обмене веществ разрушает клетки.

Невилл кратко рассказал о несовершенном механизме удаления отбросов из лимфатической системы, об аллергическом анафилактическом шоке, возникающем от чеснока, о различных переносчиках инфекции.

– Тогда почему у нас с вами иммунитет? – спросила она.

Он долго смотрел на нее, подбирая ответ. Потом, передернув плечами, сказал:

– Насчет вас не знаю. Что до меня, то, когда я в войну служил в Панаме, меня укусила летучая мышь-вампир. И хотя доказательств у меня нет, я предполагаю, что перед этим летучая мышь повстречалась с настоящим вампиром и заразилась от него бациллой «вампириса». Бацилла вызвала у летучей мыши жажду человеческой, а не звериной крови. Но к тому моменту, когда возбудитель попал в мой организм, он был уже в какой-то мере ослаблен организмом мыши. Конечно, я сильно заболел, но выжил, и в результате у меня выработался иммунитет. По крайней мере, таково мое объяснение. Другого я найти не могу.

– Но разве с теми, кто был с вами в Панаме… не произошло то же самое?

– Не знаю, – пожал он плечами. – Ту летучую мышь я убил. Возможно, я оказался первым человеком, которого она покусала.

Рут безмолвно глядела на Невилла, нервируя его своим пристальным взглядом. Он продолжал говорить, хотя, вообще-то, говорить ему расхотелось.

Он кратко рассказал ей о главной помехе для исследования вампиров.

– Сперва я думал, что кол обязательно нужно вонзать в сердце, – сказал он. – Я верил легендам. Но потом узнал, что это не так. Я пробовал втыкать колья куда попало, и они всегда умирали. Это навело меня на мысль, что причина в кровотечении. Но однажды…

И он рассказал о женщине, разложившейся прямо на его глазах.

– Я знал, что это не могло быть кровотечение, – продолжал он, не без удовольствия перечисляя свои открытия. – Не понимал, что делать дальше. Потом однажды меня озарило.

– Каким образом? – спросила она.

– Я взял мертвого вампира. Поместил его руку в искусственный вакуум. Проткнул эту руку спицей. Ударил фонтан крови. – Он сделал паузу. – Все.

Рут не сводила с него глаз.

– Не понимаете, – произнес он.

– Я… нет, – призналась она.

– Когда я снова впустил в сосуд воздух, рука разложилась, – сказал он.

Она по-прежнему таращила глаза.

– Видите ли, – пояснил он, – бацилла – это факультативный сапрофит. Она может жить и без кислорода, и питаясь кислородом – но образ жизни различается. Внутри организма она анаэробна и существует в симбиозе с ним. Вампир кормит ее свежей кровью, а бактерия вырабатывает энергию, чтобы вампир продолжал добывать новую свежую кровь. Могу еще добавить, что бактерия стимулирует рост клыков.

– Ну и?.. – спросила она.

– Когда в полости тела попадает воздух, – продолжил он, – ситуация тут же изменяется. Микроб становится аэробным и из партнера по симбиозу превращается в опасного паразита. – Невилл на миг умолк. – И съедает своего хозяина, – сказал он немного погодя.

– То есть колья…

– Открывают доступ воздуху. Раз – и готово. Они открывают доступ воздуху и не дают тканям смыкаться, и потому биологический клей не действует. Так что колоть в сердце необязательно. Теперь я просто делаю им глубокие надрезы на запястьях – чем глубже, тем лучше. – Он слегка усмехнулся. – Страшно даже подумать, сколько я раньше возился, вытачивая колья!

Рут кивнула и, заметив, что держит в руке бокал, поставила его на пол.

– Вот почему женщина, о которой я вам рассказывал, так быстро рассыпалась в прах, – сказал он. – Она так давно умерла, что стоило воздуху попасть в ее организм, как микробы вызвали спонтанное разложение.

У нее перехватило горло, по телу пробежала дрожь.

– Просто ужасно, – проговорила она.

Невилл изумленно уставился на нее. Ужасно? Престранное замечание. Он уже несколько лет даже не употреблял слова «ужас». Оно стало анахронизмом. Кошмары набили оскомину, как третьесортные детективы былых времен. Для Роберта Невилла нынешнее положение дел было чем-то вроде явления природы. И никакие эпитеты к нему не прилагались.

– А что будет с теми… с теми, кто еще жив? – спросила она.

– Ну, – сказал он, – когда делаешь им надрезы на запястьях, микробы, естественно, превращаются в паразитов. Но в большинстве случаев они умирают просто от кровотечения.

– Просто?..

Она быстро отвернулась, крепко закусив губы.

– Что с вами? – спросил он.

– Н-ничего. Ничего, – проговорила она.

Он улыбнулся.

– К этим вещам привыкаешь. Приходится привыкать.

Рут снова содрогнулась; ее горло – изящная колонна – словно переломилось.

– В джунглях нельзя жить по «Правилам поведения учащихся начальных классов», – сказал он. – Поверьте, это единственное, что я могу сделать. Разве лучше позволять им умирать от болезни и возвращаться… к еще более ужасному существованию?

Она крепко сцепила руки.

– Но вы говорили, что очень многие из них еще… еще живы, – сказала она нервно. – Откуда вы знаете, что они не останутся в живых?

– Знаю, – ответил он. – Я знаю бактерию, знаю, как она размножается. Как бы ни сопротивлялись их тела, в конце концов победа останется за микробами. Я изготовлял антибиотики, десятки раз вводил их подопытным. Но лекарства не действуют и действовать не могут. Нельзя заставить вакцину работать в организме, уже захваченном болезнью. Их тела не могут бороться с микробами и одновременно продуцировать антитела. Это невозможно, поверьте мне. Получается порочный круг. Если бы я их не убивал, они рано или поздно умирали бы и начинали бы гоняться за мной. У меня нет выбора – никакого.

Беседа надолго прервалась; в тишине слышался лишь скрежет иглы по последним бороздкам пластинки. Рут не глядела на Невилла – просто уставилась пустыми глазами себе под ноги.

«Странно, – подумал он, – странно, что я вдруг стал перед ней оправдываться. Ведь еще вчера я считал то, что делаю с вампирами, объективно необходимой мерой».

За все прошедшие годы он ни разу не ощутил и тени сомнения в своей правоте. Но появилась она, и в его голове зароились новые мысли – странные, непривычные, как будто с чужого голоса.

– Вы действительно считаете, что я не прав? – спросил он скептическим тоном.

Она только закусила нижнюю губу.

– Рут, – проговорил он.

– Не мне вас судить, – ответила она.