Вопреки политическому индифферентизму – Коль даже в партии не состоял, – инспектор имел ряд привилегий ярого национал-социалиста.

Например, когда старшего сотрудника крипо перевели в Мюнхен, Колю предложили занять его просторную четырехкомнатную квартиру неподалеку от Шарлоттенбурга, в чистом, обсаженном липами переулке возле Берлинерштрассе. После войны в Берлине возникла острая нехватка жилья, и многих инспекторов крипо, даже уровня Коля, расселили по тесным общежитиям, жмущимся друг к другу в безликих кварталах.

Коль не до конца понимал, почему ему так повезло. Вероятно, потому, что он всегда помогал коллегам анализировать отчеты с мест преступления, улики, допросы свидетелей или подозреваемых. Коль понимал: на любой службе самый бесценный сотрудник тот, благодаря кому коллеги и особенно начальство тоже кажутся бесценными.

Коль считал квартиру своей крепостью, столь закрытой для посторонних, сколь открыто его рабочее место. Жили в ней самые близкие ему люди: супруга, дети, а порой и Генрих, жених Шарлотты (разумеется, спал он исключительно в гостиной).

Квартира находилась на втором этаже. Коль, морщась от боли, поднялся по лестнице и уловил запах мяса, жаренного с луком. В приготовлении еды Хайди никакого графика или расписания не придерживалась. Отдельные сослуживцы Коля торжественно объявляли, к примеру, понедельник, среду и пятницу постными днями в знак верности партии. Семья Коля, как минимум семь ртов, из-за дефицита и дороговизны частенько обходилась без мяса, а вот ограничивать себя новой традицией Хайди не пожелала. Сегодня она могла приготовить баклажаны с беконом в сливочном соусе, или пудинг с почками, или жаркое из маринованной говядины, или даже блюдо в итальянском стиле из пасты с помидорами. И разумеется, сладкое. Вилли Коль любил линцкий торт и штрудель.

Едва Вилли, запыхавшийся от подъема по лестнице, распахнул дверь, к нему бросилась одиннадцатилетняя Ханна, настоящая скандинавская блондинка при родителях-шатенах.

– Папа! – воскликнула она, обнимая его. – Давай я отнесу твою трубку!

Коль вытащил пенковую трубку, и девочка отнесла ее на полку, где лежали десятки других.

– Я дома! – объявил он.

Вышла Хайди и расцеловала мужа в обе щеки. Она была немного моложе его, за годы замужества поправилась – на несколько килограммов после каждого ребенка, – отрастила второй подбородок и пышный бюст. Все правильно, Коль считал, что супруги должны расти вместе и духовно, и физически. За пятерых детей Хайди получила грамоту от партии. (Родившие больше детей удостаивались более высоких наград, за девятерых давали золотую звезду. А вот супругам менее чем с четырьмя отпрысками не разрешалось называться семьей.) Хайди в гневе затолкала грамоту в недра письменного стола. Детей она родила потому, что любила их и все, что с ними связано, – рожать, растить, направлять и защищать, а не потому, что Коротышка возжелал увеличить население Третьего рейха.

Хайди исчезла, но тут же вернулась с рюмкой шнапса. Она позволяла мужу лишь рюмку крепкого напитка перед ужином. Коль ворчал, но втайне радовался такому ограничению: слишком много полицейских не останавливались на второй рюмке. А то и на второй бутылке.

Коль поздоровался с семнадцатилетней Хильдой, как всегда ушедшей с головой в чтение. Девушка обняла его и снова села читать. Высокая, стройная, в семье она считалась умницей. В последнее время ей жилось нелегко. Сам Геббельс объявил, что единственное назначение женщины – украшать собою Третий рейх и увеличивать его население. Университеты фактически закрылись для девушек, а там, где принимали, предлагали только два курса: домоводство (такой диплом насмешливо именовался пудинговым) или педагогику. Хильда желала изучать математику и преподавать в университете. Увы, женщинам в Германии позволялось учительствовать лишь в начальных классах. Коль считал старших дочерей одинаково способными, но учеба легче давалась Хильде, чем бойкой крепенькой Шарлотте, которой исполнился двадцать один. Он часто удивлялся, что у них с Хайди такие непохожие, но в то же время одинаковые дети.

Инспектор выбрался на балкончик, где порой просиживал до ночи и курил трубку. Балкон выходил на запад, и сейчас инспектор разглядывал пронзительно-алые облака, подсвеченные спрятавшимся солнцем, и пригубил обжигающий шнапс. Второй глоток оказался мягче. Коль удобно устроился на стуле, пытаясь не думать ни о толстяке-убитом, ни о трагически погибших в Гатове и Шарлоттенбурге, ни о Петре, пардон, Петере Крауссе, ни о «Дехомагах», таинственно стучащих в подвалах крипо. Ни о ловкаче-подозреваемом, клиенте «Мужской одежды Мэнни».

«Кто же ты?»

Из передней донесся шум: громко топая по ступеням, возвращались мальчишки. Младший, Герман, первым протиснулся в дверь, хотел захлопнуть ее перед носом у Гюнтера, но тот заблокировал дверь и затеял потасовку. Но братья заметили, что отец дома, и борцовский поединок закончился.

– Папа! – воскликнул Герман и обнял отца.

Гюнтер приветственно кивнул: шестнадцатилетний парень перестал обнимать родителей ровно восемнадцать месяцев назад. Коль считал, что сыновья ведут себя так со времен Отто Первого, а то и со дня мироздания.

– Вымойтесь перед ужином! – велела Хайди.

– Мы же плавали. Ходили в бассейн на Вильгельмштрассе.

– В таком случае смойте с себя воду бассейна, – уточнил отец.

– Мама, а что на ужин? – полюбопытствовал Герман.

– Чем быстрее вымоешься, тем быстрее узнаешь, – ответила Хайди.

Мальчишки, два ходячих катаклизма, помчались по коридору.

Через пару минут пришли Генрих с Шарлоттой. Молодой человек Колю нравился (он не отдал бы дочь замуж за того, кого не уважал). Увы, служба в полиции магнитом притягивала белокурого симпатягу Генриха, и он принялся расспрашивать Коля, как прошел день. Чтобы сменить тему, Коль заговорил об Олимпиаде. Команд понаехало столько, что у каждого в семье имелись любимые спортсмены и свежие сплетни об олимпийцах.

Вскоре они уже сидели за обеденным столом. Коль открыл две бутылки рислинга из Мозель-Саар-Рувера и налил каждому – даже дети получили по капельке. Как обычно, в семье Коля за столом обсуждали сразу несколько тем. Инспектор дорожил этими вечерними часами: близкие рядом, можно говорить без утайки. Домочадцы болтали, спорили, смеялись, а Коль поочередно наблюдал за каждым – внимательно смотрел и слушал, подмечая жесты и выражения. Можно было подумать, что он занимается этим машинально, что сказывается многолетняя служба в полиции. Ничего подобного. Коль наблюдал и делал выводы исключительно как родитель. Сегодня он углядел нечто тревожное и взял на заметку, совсем как главную улику на месте преступления.

Поужинали сравнительно быстро, примерно за час: жара подпортила аппетит всем, кроме Коля и его сыновей. Генрих предложил сыграть в карты, но Коль покачал головой.

– Я пас. Хочу покурить, – объявил он. – И ноги погрею. Гюнтер, принеси мне горячей воды.

– Да, папа.

Коль принес в кабинет таз и соль и рухнул в кожаное кресло, в котором, отработав целый день в поле, отдыхал его отец. Инспектор набил трубку и закурил. Через несколько минут старший сын доставил чайник с кипятком, весивший килограммов десять. Но Гюнтер, легко удерживая его в одной руке, наполнил корыто. Вилли Коль засучил рукава, снял носки, стараясь не смотреть на грубые натоптыши и желтые мозоли, опустил ноги в таз с горячей водой и насыпал соли.

– О да!

Парень развернулся, чтобы уйти, но отец его окликнул:

– Гюнтер, погоди!

– Да, папа.

– Присядь.

Смущенный подросток поставил чайник на пол и сел. Вид у него был по-мальчишечьи виноватый, и Коль-старший принялся гадать, какие грешки мысленно перебирает сын. Он баловался сигаретами? Пробовал шнапс? Щупал юную Лизу Вагнер?

– Гюнтер, в чем дело? Ты весь ужин чем-то мучился. Я же видел.

– Все в порядке, папа.

– В порядке?

– Да.

– Выкладывай! – мягко, но решительно потребовал Коль.

Паренек потупился и неохотно проговорил:

– Скоро начнется учеба.

– Еще через месяц.

– Да, но… Папа, мне хотелось бы перевестись в другую школу, можно?

– Почему? Школа Гинденбурга одна из лучших в городе. Директор Мюнц – человек очень уважаемый.

– Пожалуйста!

– Что не так в школе?

– Все так. Мне там просто не нравится.

– Отметки у тебя хорошие. Учителя тебя хвалят.

Гюнтер промолчал.

– Дело не в уроках?

– Даже не знаю.

Так в чем же проблема?

Гюнтер пожал плечами.

– Пожалуйста, можно мне перевестись в другую школу до декабря?

– Но почему?

Паренек молча разглядывал пол.

– Выкладывай, – мягко проговорил Коль.

– Потому что…

– Ну!

– Потому что в декабре нужно вступать в гитлерюгенд. А теперь… Ты же мне не позволишь.

Опять это… Проблема-то старая, но неужели эти новости – правда? Неужели гитлерюгенд станет обязательным? Перспектива пугающая. С приходом к власти национал-социалисты объединили ряд молодежных организаций Германии в гитлерюгенд, а остальные объявили вне закона. Коль верил в силу детских организаций – сам подростком состоял в клубах пловцов и путешественников, причем с большим удовольствием. Но гитлерюгенд занимался лишь доармейской военной подготовкой, объединял юнцов, управлялся – ни дать ни взять – ими же и самыми радикальными нацистами.

– Ты хочешь вступить?

– Не знаю. Надо мной все смеются, потому что я не в гитлерюгенде. Сегодня на футбол пришел Гельмут Грубер, наш шарфюрер, и сказал, что мне лучше вступить, и поскорее.

– Но ведь не ты один не в гитлерюгенде.

– Каждый день вступает все больше ребят, – отозвался Гюнтер. – К тем, кто не в гитлерюгенде, относятся плохо. Когда во дворе мы играем в арийцев и евреев, я всегда еврей.

– Во что вы играете? – недовольно спросил Коль, о подобном он еще не слышал.

– Папа, это такая игра: арийцы и евреи. Арийцы гоняются за нами, а вот больно делать не должны, так говорит профессор Клиндст. По сути, это просто салки. Но когда он не смотрит, арийцы сбивают нас с ног.

– Ты же сильный парень, а я учил тебя обороняться. Ты хоть сдачу даешь?

– Иногда. Просто арийцев слишком много.

– Боюсь, тебе нельзя перевестись в другую школу, – проговорил Коль.

Гюнтер глянул на облачко трубочного дыма, поднимавшееся к потолку, и просветлел лицом.

– Может, донести кое на кого? Может, тогда меня возьмут играть арийцем?

Коль нахмурился. Доносы – еще один бич национал-социалистов.

– Ты ни на кого не донесешь, – твердо сказал он сыну. – Того человека посадят в тюрьму, станут пытать, а то и убьют.

Гюнтеру реакция отца не понравилась:

– Папа, я же на еврея донесу!

Руки задрожали, сердце бешено заколотилось – Коль потерял дар речи. Заставив себя успокоиться, он спросил:

– Ты готов донести на еврея без причины?

– Конечно нет, – смутился Гюнтер. – Я донесу на него, потому что… потому что он еврей. Я подумал… отец Хелены Моррел работает в универмаге «Карштадт». Его начальник – еврей, хотя всех убеждает в обратном. На него следует донести.

Коль сделал глубокий вдох и, взвешивая каждое слово, как мясник – дефицитное мясо, проговорил:

– Сынок, мы живем в непростое время. В ситуации трудно разобраться даже мне, а тебе и подавно. Одно нужно помнить, но прилюдно не упоминать: человек сам решает, что хорошо, а что плохо. Он определяет это по жизненному опыту, по наблюдениям за другими людьми, по ощущениям. Он определяет это по подсказкам сердца.

– Но ведь евреи плохие. Не зря же нас так в школе учат!

Услышав такое, Вилли Коль содрогнулся от боли и гнева.

– Гюнтер, ты ни на кого доносить не станешь, – проговорил он строго. – Это мое желание.

– Хорошо, папа, – отозвался сын, собравшись уйти.

– Гюнтер! – снова окликнул Коль.

Паренек застыл у самой двери.

– Сколько человек у тебя в школе не вступили в гитлерюгенд?

– Точно не знаю, папа. Ребята вступают каждый день. Скоро один я останусь играть за евреев.

Ресторан, который выбрала Кэт, оказался винным баром «Люттер и Вегнер». По словам Кэт, за сто с лишним лет существования бара его название стало для берлинцев именем нарицательным. В темных прокуренных залах обстановка приватная. Здесь нет ни коричневорубашечников, ни эсэсовцев, ни людей в штатском с повязкой, украшенной изогнутым крестом, про который «вы наверняка знаете».

– Я привела тебя сюда, потому что в этом баре прежде собирались люди вроде нас с тобой.

– Вроде нас с тобой?

– Ну да. Богема. Пацифисты, мыслители и твои коллеги, писатели.

– Да-да, писатели.

– Здесь находил вдохновение Эрнст Теодор Амадей Гофман. Шампанское он пил бутылками, а потом писал ночи напролет. Ты наверняка читал его.

Пол не читал Гофмана, но согласно кивнул.

– Кто из представителей немецкого романтизма ярче Гофмана? Я таких не знаю. «Щелкунчик и Мышиный король» Гофмана куда мрачнее и реалистичнее интерпретации Чайковского. Балет – детская сказка в чистом виде, согласен?

– Целиком и полностью, – ответил Пол.

Он смутно помнил, что видел балет еще в детстве, на Рождество. Сейчас он жалел, что не прочел ту повесть-сказку и не может по-настоящему ее обсудить. Как же ему нравилось просто разговаривать с Кэт! Потягивая коктейль, он думал о «спарринге», случившемся у них по дороге сюда. Он сказал правду: такой спор воодушевлял. За месяцы отношений они с Марион вряд ли поссорились хоть раз. Пол даже не помнил, чтобы она сердилась. Порой, когда рвались новые чулки, она позволяла себе «черт!» или «проклятье!». Но потом она прижимала пальчики к губам, как перед воздушным поцелуем, и извинялась за ругань.

Официантка принесла меню, и они заказали свиные ножки, шпецле, капусту и хлеб.

«Настоящее масло!» – изумленно прошептала Кэт, глядя на желтые прямоугольнички.

Вино Кэт выбрала золотое, сладкое. Они ели не спеша, болтали и смеялись. Потом Пол закурил сигарету. Кэт явно не могла на что-то решиться. Словно обращаясь к студенту, она проговорила:

– После стольких серьезных разговоров не помешает шутка. – Она понизила голос до шепота. – Ты ведь слышал о Германе Геринге?

– Он из правительства?

– Да, самый близкий друг Гитлера. Странный человек. Очень тучный, а душой – «павлин»: обожает вычурные костюмы, компанию звезд и красавиц. Так вот, в прошлом году он наконец женился.

– Это и есть шутка?

– Нет, шутка будет сейчас. Он в самом деле женился. – Кэт картинно надула губки. – Слышал про жену Геринга? Бедняжка отказалась от религии. Спроси меня почему.

– Пожалуйста, объясни, почему жена Геринга отказалась от религии.

– Потому что после первой брачной ночи она утратила веру в воскрешение плоти.

Оба расхохотались.

– Боже, Пол, я позволила себе скабрезную шутку в обществе малознакомого человека! – проговорила густо покрасневшая Кэт. – Нас могут в тюрьму посадить.

– Не нас, а тебя, – с непроницаемым лицом уточнил Пол. – Я-то не шутил.

– Ах, арестовать могут даже за то, что ты смеялся над такой шуткой.

Он заплатил по счету, и, отказавшись от трамвая, они отправились в пансион пешком, улочкой, огибавшей Тиргартен с юга.

Пол редко пил вино, и сейчас оно ударило в голову. Нет, ощущение показалось приятным, куда лучше, чем от кукурузного виски. Приятным были и теплый ветерок, и рука Кэт, сжимавшая его ладонь.

На обратном пути они болтали о книгах, о политике, немного смеялись, немного спорили – невероятная пара, бредущая по улицам безупречно чистого города.

Послышались голоса: в их сторону шли люди. Впереди, метрах в ста, Пол увидел трех штурмовиков. Они громко разговаривали, шутили. Коричневая форма, мальчишечьи лица – штурмовики напоминали довольных школьников. В отличие от воинствующих головорезов, с которыми Пол сегодня схлестнулся, эти трое, казалось, просто наслаждаются погожим вечером. На прохожих они внимания не обращали.

Кэт сбавила шаг, и Пол взглянул на нее. Лицо его спутницы превратилось в маску, руки задрожали.

– В чем дело?

– Не хочу идти мимо них.

– Тебе не о чем волноваться.

В панике Кэт посмотрела налево: поток транспорта плотный, до пешеходного перекрестка несколько кварталов. Оставался один способ разминуться с коричневорубашечниками – свернуть в Тиргартен.

– Ты правда в безопасности, – успокаивал Пол. – Не волнуйся!

– Я чувствую твою руку. Ты готов с ними подраться.

– Поэтому ты в безопасности.

– Нет, – отрезала Кэт и посмотрела на парковые ворота. – Нам сюда!

Они свернули в парк. Густая листва почти полностью глушила шум транспорта – ночной мрак наполняли лишь писк насекомых и баритон лягушек. Штурмовики прошагали мимо по тротуару, занятые оживленной беседой и песнями. На парк они даже не посмотрели, но Кэт не поднимала головы. Ее напряженная походка напомнила Полу, как сам он однажды плелся с тренировки со сломанным ребром.

– Эй, ты как, ничего? – спросил он.

Молчание.

Кэт, дрожа, огляделась по сторонам.

– Тебе здесь страшно? – допытывался Пол. – Хочешь уйти?

В ответ снова молчание. Они дошли до пересечения пешеходных дорожек, одна из которых уводила налево, к югу, прочь из парка и прямо к пансиону.

Кэт замерла, но быстро сориентировалась:

– Нам сюда, пошли!

Она развернулась и поманила Шумана по петляющим тропкам на север, вглубь парка. Они добрались до небольшой лодочной станции на пруду. Десятки прокатных лодочек покачивались на воде. Душной летней ночью у пруда не было ни души.

– Я не была в Тиргартене три года, – прошептала Кэт.

Теперь промолчал Пол.

– Я же говорила про своего любовника? – наконец спросила она.

– Да, про журналиста.

– Его звали Михаэль Кляйн, он работал в газете «Мюнхенер пост». Карьера Гитлера началась в Мюнхене. Михаэль много писал о нем, о его взлете, о его тактике – запугивании, побоях, убийствах. Он вел подсчет нераскрытых убийств оппозиционеров. Он даже считал, что в тридцать втором Гитлер убил свою племянницу, мол, влюбился в нее, а она не ответила взаимностью. Партия и штурмовики угрожали Михаэлю и другим сотрудникам газеты. «Мюнхенер пост» они прозвали Ядовитой кухней. Впрочем, до прихода национал-социалистов к власти журналистов не трогали. Потом Рейхстаг подожгли… Смотри, отсюда его видно, вон он. – Кэт показала на северо-восток, и Пол разглядел высокое здание с куполом. – Наш парламент. Через пару недель после назначения Гитлера канцлером кто-то поджег Рейхстаг изнутри… Гитлер с Герингом обвиняли коммунистов, задерживали их тысячами, а заодно и социал-демократов. Их, Михаэля в том числе, арестовали по закону о чрезвычайном положении. Его отправили во временную тюрьму под Берлином и продержали там несколько недель. Я буквально обезумела. Никто не объяснил ни в чем дело, ни где он. Ужас, настоящий ужас! Потом Михаэль рассказал, что его били, кормили в лучшем случае раз в день, заставляли голым спать на бетонном полу. В итоге судья отпустил его, ведь Михаэль не совершил никакого преступления. Мы встретились у него на квартире неподалеку отсюда. Стоял погожий майский день. В два пополудни мы решили покататься на лодке, здесь, на этом самом пруду. Я принесла черствый хлеб, чтобы покормить птиц. Мы стояли здесь, когда появились четверо штурмовиков и швырнули меня на землю. Они следили за нами. По их словам, судья принял незаконное решение и они собрались исполнить приговор. – Кэт запнулась. – Они избили Михаэля до смерти прямо у меня на глазах. Прямо здесь. Я слышала хруст его костей. Видишь…

– Ох, Кэт…

– Видишь тот бетонный квадрат? Туда упал Михаэль. На четвертый квадрат от газона. Там лежала его голова, когда он умирал.

Пол ее обнял. Кэт не отпрянула, но и не прильнула к нему. Застыла.

– Отныне май для меня – ужаснейший месяц в году, – прошептала она и обвела взглядом рельефный полог летнего парка. – Это место называется Тиргартен.

– Знаю.

– «Тир» переводится как «животное» или «зверь», – по-английски пояснила Кэт. – Ну а «гартен», конечно же, «сад». В общем, это сад зверей. Во времена Германской империи члены королевских семей приезжали сюда на охоту. На сленге «тир» – это «головорез», «преступник». Убившие моего любовника – преступники. Михаэля убили в саду чудовищ.

Пол обнял ее сильнее.

Кэт снова глянула на пруд и на бетонный квадрат, четвертый от газона.

– Пожалуйста, Пол, отведи меня домой, – попросила она.

У двери его комнаты они остановились.

Шуман нащупал в кармане ключ и посмотрел на Кэт. Она разглядывала пол.

– Спокойной ночи! – шепнул Пол.

– Я столько позабыла, – проговорила она, посмотрев на него. – Как гулять по городу, как встречаться с любовниками в кафе, как выдавать скабрезные шутки, как сидеть там, где сидели известные писатели и мыслители, и прочие удовольствия. Я забыла, каково это. Я столько позабыла…

Ладонь Пола скользнула по изящным фестонам на рукавах платья, по изгибу шеи, коснулась хрупких, обтянутых кожей косточек.

«Худая, – подумал он. – Какая худая!»

Свободной рукой Пол убрал волосы с глаз Кэт и поцеловал ее.

Кэт замерла, и Шуман осознал, что ошибся. Она такая ранимая, она видела место гибели своего любовника, она прошла по саду чудовищ… Пол хотел отстраниться, но Кэт судорожно обняла его и впилась ему в губы. От ее поцелуев у Пола пошла кровь.

– Извини! – изумленно пролепетала она.

Пол тихонько засмеялся, вслед за ним и Кэт.

– Говорю, я столько позабыла, – шепнула она. – Боюсь, это один из утраченных навыков.

Пол привлек ее к себе, и они остались в темном коридоре. Руки и губы творили безумие. Образы кружились, как в калейдоскопе: облако ее волос, позолоченное светом лампы, сливочное кружево комбинации поверх молочного кружева бюстгальтера, пальчики Кэт, ощупывающие шрам, оставленный пулей из «дерринджера», который прятал Альберт Райли, – пулька калибра 0,22, маленькая, немощная, но от удара о кость перевернулась и прошила Полу бицепс, вылетев сбоку, – ее жалобный стон, его ладонь на ее ладони: пусть проведет по лабиринту слоев тонкой ткани и застежек, ее пояс, изношенный и аккуратно зашитый.

– Ко мне в комнату! – шепнул Пол.

Через пару секунд дверь открылась, и они, спотыкаясь, шагнули через порог туда, где воздух был жарче, чем в жарком коридоре.

До кровати многие мили, а розовый диван с подлокотниками в виде крыла чайки вдруг оказался прямо под ними. Пол навзничь упал на подушки и услышал треск дерева. Кэт оседлала его, крепко-крепко держа за руки, словно, если отпустит, он утонет в мутных водах Ландвер-канала.

Страстный поцелуй, и Кэт уткнулась Полу в шею.

– Сколько времени прошло? – шептала она ему, себе самой или никому вообще. – Долгие годы!

Пол подумал, что у него-то давность не такая большая. Но вот он ловким движением освободил ее от платья и комбинации и понял: недавно у него были другие, а подобного он не испытывал много лет.

Он прижал ладони к лицу Кэт, притянул ее к себе, потом ближе, еще ближе и, окончательно теряя контроль, успел мысленно поправить себя: ничего подобного он не испытывал никогда.