В глухую, безвестную волость,

Где лес от села до села,

При мне эта страшная новость

По санному следу пришла.

Она перед тем на рассвете

Весь шар облетела земной

И все провода на планете

Успела заполнить собой.

А тут и не дальние дали,

Да глушь — заповедный удел.

Мы даже гудков не слыхали,

Лишь ветер по трубам гудел.

Но в тяжком негаданном горе

Была в это утро равна

Столицам деревня Загорье,

Лесная моя сторона.

Стояла над скопищем сонным

Снегами заваленных крыш,

Над миром, бедой потрясенным,

Морозная жесткая тишь.

И полоз, рыдающий в поле,

И утренний скрип журавля

Отчетливы были до боли,

Отсюда слышны до Кремля.

Зачем это снова и снова

Звучит их нещадная песнь,

Когда уже сказано слово,

Когда уже слышана весть?

И каждому было с той вестью

Не в силах сидеть одному,

Большие и малые, вместе

Собрались мы в школьном дому.

А в школе до этого часа,

Как начал сходиться народ,

Ребятам из старшего класса,

Нам было довольно хлопот.

Мы в ельник ходили гурьбою,

Что был на задах невдали,

Ломали морозную хвою,

Охапками в школу несли.

Недетской заботою — дети —

Мы были в то утро полны.

И ветки еловые эти

Не к празднику были нужны.

Не праздника ради мы сами

Спустили над школьной стеной

Знакомое красное знамя,

Подшив его черной каймой.

Помыла полы сторожиха,

И люди в назначенный срок

С надворья морозного тихо

Ступили на школьный порог.

И незачем было к порядку

Просить, как на сходке в селе,

Когда наш учитель тетрадку

Свою разложил на столе.

Никто не садился. Стояли.

И были, казалось, полны

Не только глубокой печали,

Но чувства какой-то вины.

Стояли в заплатанной грубо

Овчине, обвиснувшей с плеч.

Беззвучные двигались губы

У многих, что слушали речь.

А слушали с думой суровой

И строгостью горькой лица,

Чтоб всю, до единого слова,

Вместить бережливо в сердца.

Ту скорбную истовость схода

С годами я помню живей.

Великая сила народа

И вера мне видится в ней.

Не в ту ли годину прощанья

В своей ощутил он груди

Готовность на все испытанья,

Что ждали его впереди?

Не в горе ль своем молчаливом,

Поникнув тогда головой,

Уже он был полон порывом

На подвиг неслыханный свой?

Порывом на жертвы, на муку,

Что вряд ли под силу иным,

На трудную с прошлым разлуку,

На встречу с грядущим своим.

Порывом, исполненным страсти,

На чудо свершающий труд

И волей к нелегкому счастью

И славе, что с бою берут.

Не тем ли огнем устремленным

Горели сердца у людей

И в траурном зале Колонном,

И в школе далекой моей?

Да, в час, как навек провожали

Учителя, друга, отца,

В своей обрели мы печали

Решимость идти до конца.

Есть горе души одинокой,

Есть горе друзей и родни.

Живет оно в сердце до срока,

Хотя бы и долгие дни.

Но горе народа бессрочно,

И так велика его власть,

Что внукам оно правомочно

И правнукам на душу пасть.

Мы только в заботах о деле,

Завещанном нашей судьбе,

Печали предаться не смели

И боль подавляли в себе.

И если б мы были иными,

Согбенными горем своим,

Мы памяти б той изменяли,

Которую свято храним.

А спросим друг друга, брат брата,

Товарищ товарища. — Нет!

Утрата осталась утратой,

И нету ей давности лет.

И может, что ближе мы к цели,

Указанной нам Ильичем,

Не меньше, чем прежде скорбели,

А больше мы будем о нем.

В трудах и боях возмужала

Советская наша земля,

Его мировая держава,

Свободных народов семья.

Ее благородным победам

История дань воздает.

И ею проложенным следом

Полмира сегодня идет.

Ей гимны слагают поэты

Всех сущих народов иных…

Ему бы увидеть все это,

Что видел он в думах своих.

Ему бы, ему бы, родному,

Подняться из гроба сейчас.

И горечь той мысли знакома,

Присуща любому из нас.

Не смеркнула скорбная дата,

Горит ее памятный свет.

Утрата осталась утратой,

И нету ей давности лет.

Бессрочна она и безмерна,

И мы ее в вечность несем.

Как Ленина дело бессмертно,

Так память бессмертна о нем.

Не тысяча лет миновала

С той памятной миру зимы,

Когда — от велика до мала —

Остались без Ленина мы;

Когда с ним столица прощалась

И каждое наше село.

Не тысяча лет насчиталась,

Но, может быть, больше прошло…

Я помню, в суровом молчанье,

С застывшею горечью лиц,

Из школьного зданья сельчане

В тот вечер домок разошлись,

II вот уже дверь сторожиха

Тихонько впотьмах заперла.

И стало пустынно и тихо

В том классе, где сходка была;

Где я по погоде жестокой

Остался один на ночлег,

Тринадцатилетний, далекий

Теперь от меня человек —

В ушанке, в суконной поддевке,

Расчетливо сшитой на рост.

Но память об этой ночевке

Я через все годы пронес…

Синели в окошке сугробы

Под лунным морозным лучом.

И вот я как будто у гроба

Остался один с Ильичей.

И страшным ничто не казалось

Мне в эти часы одному,

Но острая горькая жалость

Меня охватила к нему.

Пусть в давнюю эту годину

Я был еще попросту мал.

Я книжки его ни единой

Еще и в руках не держал.

Я видел его на портрете,

Я слышал от старших о нем

Не больше, чем сверстники-дети

В краю захолустном моем.

Но помню, от горя слабея,

Я с чувством единственным лег,

Что я его больше жалею,

Чем кто бы то ни было мог.

II что при нужде неминучей,

Как смерть ни страшна самому,

Уж лучше бы мне эта участь,

Но только б она не ему.

И если такою заменой

Уже не вернуть ничего,

Тогда я хочу непременно

Погибнуть за дело его.

Я буду служить ему честно,

Я всю ему жизнь посвящу,

Хотя и не будет известно

О том никогда Ильичу.

С горячей и чистой любовью

Я клятву свою произнес.

И сумка моя в изголовье

Намокла от радостных слез.

И к ней приникая устало,

Я так и уснул до утра.

Проснулся — уже рассветало,

Дрова принесли со двора.

А там свирепела погода,

Со стоном по улице шел

Январь незабвенного года…

В тот год я вступил в комсомол.