Я знаю так хорошо свою тоску по всему, что так далеко, —

Как знает слепой квартиру, где прежде жил…

Я не вижу, не различаю даже движений своих,

Предметы прячут свой облик, избегая сближенья со мной,

Но безупречно, и точно, и беспрепятственно, — сам,

Не спотыкаясь, я двигаюсь там,

Существую там,

Быть может, как те самозаводящиеся часы:

Даже после того, как стрелки у них оторвут,

Часы все равно идут, не показывая уже никогда

Ни число часов, ни число минут…

И, качаясь меж одиночеством и темнотой,

Я упорно хочу разложить, расщепить тоску,

Словно химик, хочу подвергнуть анализу и понять

Природу тоски и глубокую тайну тоски.

Но идея моя, и попытки мои, и старанья мои

Вызывают смешок воды в водостоке, в дали,

В такой немыслимой дали,

В такой неслыханной дали.

Какая-то пташка-мещанка с помощью жидких рулад

Пытается в песне без слов свой жалкий удел воплощать, —

В такой неслыханной дали,

В неосязаемой дали.

Слова начинают мой дух оскорблять,

Потому что мне слышатся их голоса

В неосязаемой дали,

В такой мучительной дали.

Я хожу от стены к стене, и звук шагов

Доносится издалека, возникая, словно строка,

В такой мучительной дали,

Всепоглощающей дали.

Я, конечно, совсем не слепой,

Но смотрю и не вижу вокруг

Ничего, никого,

Потому что

Зрению свойственно отторгаться от нас

И углубляться в даль до упора в грань,

От которой мы так сейчас далеки,

Так немыслимо далеки.

Нестерпимо так далеки.

И нам самим бежать за собой,

И нам самим себя не догнать,

И нам самим себя не достичь…

И не это ли разве тоска?…