В старину писали не спеша

Деды на кинжалах и кинжалами

То, что с помощью карандаша

Тщусь я выразить словами вялыми.

Деды на взлохмаченных конях

В бой скакали, распрощавшись с милыми,

И писали кровью на камнях

То, что тщусь я написать чернилами.

Утро и вечер, солнце и мрак —

Белый рыбак, черный рыбак.

В мире как в море; и кажется мне:

Мы, словно рыбы, плывем в глубине.

В мире как в море: не спят рыбаки,

Сети готовят и ладят крючки.

В сети ли ночи, на удочку дня

Скоро ли время поймает меня?

«Радость, помедли, куда ты летишь?»

«В сердце, которое любит!»

«Юность, куда ты вернуться спешишь?»

«В сердце, которое любит!»

«Сила и смелость, куда вы, куда?»

«В сердце, которое любит!»

«А вы-то куда, печаль да беда?»

«В сердце, которое любит!»

Люди, мы утром встаем и смеемся.

Разве мы знаем, что день нам несет?

День настает, мы клянем и клянемся;

Смотришь, и вечер уже у ворот.

Наши сокровища — силу и смелость —

День отнимает у нас, уходя…

И остается спокойная зрелость —

Бурка, надетая после дождя.

Даже те, кому осталось, может,

Пять минут глядеть на белый свет,

Суетятся, лезут вон из кожи,

Словно жить еще им сотни лет.

А вдали в молчанье стовековом

Горы, глядя на шумливый люд,

Замерли, печальны и суровы,

Словно жить всего им пять минут.

Мои стихи не я вынашивал,

Бывало всякое, не скрою:

Порою трус пером их сглаживал,

Герой чеканил их порою.

Влюбленный их писал возвышенно

И лжец кропал, наполнив ложью,

А я мечтал о строках, писанных,

Как говорят, рукою божьей.

Есть три заветных песни у людей,

И в них людское горе и веселье.

Одна из песен всех других светлей —

Ее слагает мать над колыбелью.

Вторая — тоже песня матерей.

Рукою гладя щеки ледяные,

Ее поют над гробом сыновей…

А третья песня — песни остальные.

Когда пороком кто-то наделен,

Мы судим, и кричим, и негодуем,

Мы пережитком дедовских времен

Все худшие пороки именуем.

Тот карьерист, а этот клеветник,

Людей клянущий в анонимках злобных.

Но деды здесь при чем? Ведь наш язык

В те времена и слов не знал подобных!

На сабле Шамиля горели

Слова, и я запомнил с детства их:

«Тот не храбрец, кто в бранном деле

Думает о последствиях!»

Поэт, пусть знаки слов чеканных

Живут, с пером твоим соседствуя:

«Тот не храбрец, кто в деле бранном

Думает о последствиях!»

Ученый муж качает головой,

Поэт грустит, писатель сожалеет,

Что Каспий от черты береговой

С годами отступает и мелеет.

Мне кажется порой, что это чушь,

Что старый Каспий обмелеть не может.

Процесс мельчанья человечьих душ

Меня гораздо более тревожит.

Вершина далекая кажется близкою.

С подножья посмотришь — рукою подать,

Но снегом глубоким, тропой каменистою

Идешь и идешь, а конца не видать.

И наша работа нехитрою кажется,

А станешь над словом сидеть-ворожить,

Не свяжется строчка, и легче окажется

Взойти на вершину, чем песню сложить.

Мне случалось видеть иногда:

Златокузнецы — мои соседи —

С помощью казаба без труда

Отличали золото от меди.

Мой читатель — ценностей знаток,

Мне без твоего казаба тяжко

Распознать в хитросплетенье строк,

Где под видом золота — медяшка.