Что делать, мой ангел, мы стали спокойней, мы стали смиренней.

За дымкой метели спокойно курится наш милый Парнас.

И вот наступает то странное время иных измерений,

где прежние мерки уже не годятся — они не про нас.

Ты можешь отмерить семь раз, и отвесить, и вновь перевесить,

и можешь отрезать семь раз, отмеряя при этом едва.

Но ты уже знаешь, как мало успеешь за год или десять,

и ты понимаешь, как много ты можешь за день или два.

Ты душу насытишь не хлебом единым и хлебом единым,

на миг удивившись почти незаметному их рубежу.

Но ты уже знаешь, о, как это горестно — быть не судимым,

и ты понимаешь при этом, как сладостно — о, не сужу!

Ты можешь отмерить семь раз, и отвесить, и вновь перемерить,

и вывести формулу, коей доступны дела и слова.

Но можешь поверить гармонию алгеброй и не поверить

свидетельству формул — ах, милая алгебра, ты не права!

Ты можешь беседовать с тенью Шекспира и с собственной тенью.

Ты спутаешь карты, смешав ненароком вчера и теперь.

Но ты уже знаешь, какие потери ведут к обретенью,

и ты понимаешь, какая удача в иной из потерь.

А день наступает такой и такой-то, и с крыш уже каплет,

и пахнут окрестности чем-то ушедшим, чего не избыть.

И нету Офелии рядом, и пишет комедию Гамлет

о некоем возрасте, как бы связующем быть и не быть.

Он полон смиренья, хотя понимает, что суть не в смиренье.

Он пишет и пишет, себя же на слове поймать норовя.

И трепетно светится тонкая веточка майской сирени,

как вечный огонь над бессмертной и юной душой соловья.