Ни близких, ни друзей, ни слуг.

Ночь ломится. И звезды тьму прогрызли,

И две свечи горят остро, как мысли,

раскрыто зренье, и разомкнут слух.

И вновь строка — тропа бегущих дум —

пресеклась. Образ слеп. Свершенья наги.

И белая депрессия бумаги

в оторопелых фразах… Он угрюм.

И вновь в тиши ознобной пять голов,

все неотступней наважденье мреет:

…веревки рвутся — Муравьев, Рылеев,

Каховский заживо упали в ров.

Как истерично генерал кричит:

«Скорей их снова вешайте! Скорее!»

О, палачом поддержанный Рылеев, —

твой голос окровавленный звучит

сквозь барабан и сквозь кандальный лязг:

«Так дай же палачу для арестантов

твои — взамен веревок — аксельбанты,

чтоб нам не умирать здесь в третий раз».

А было утро, солнца был подъем!

Веревки даже сгнили в этом царстве,

тут казнь — пример, тут каторга — лекарство,

свобода в паре с дышлом под кнутом.

Ни жить, ни петь, ни говорить, ни спать…

К рисункам со строки перебегает

перо — и виселица проступает,

и петли — окна в смерть… Их пять, их пять

повешенных, и рядом, словно вздох,

приписка — шепотом: «И я бы мог…»