Из глины он тебя лепил,

податливую, словно глина.

А я тогда еще любил

легко,

доверчиво,

старинно.

Он убеждал тебя, что ты

не то, что есть.

Ты замирала.

Свои кудряшки подбирала,

меняла детские черты.

Он поправлял рукою позу,

корпел, неловкий ученик,

и из поэзии на прозу

переводил тебя в тот миг.

Ты в восхищении застыла.

Лепил он, лестью заманя.

Ты незаметно уходила

и от себя

и от меня.

Хотела крикнуть,

но смолчала.

Была сладка тебе беда.

Ты все тончала и мельчала —

и растворилась без следа.

Вот выставлена.

Ну и что же?

Да это вовсе не она.

Изображенье у окна

с той, выдуманной мной, не схоже.

Ни в чем ее не нахожу,

легко смеюсь стряпне бездарной

и мимо кошечки базарной

так равнодушно прохожу.

Та, что любил, — в моей судьбе,

я выдумал ее, как сказку.

А эту

гипсовую маску

посмертную —

возьми себе.