Тэнни уехала в Норвегию, чтобы навестить своих родных. Она не была на родине уже три года. Лилли не поехал с ней: ему не хотелось. Он перебрался в Лондон и поселился в комнате, выходившей на рынок Конвент Гарден. Лилли высовывался из окна своей комнаты и часами с увлечением наблюдал огромных ломовых лошадей, возивших целые горы овощей и каких-то ящиков.

Однажды, в холодный апрельский день, на рынке появился человек в черном пальто и котелке, неуверенно бродивший по площади. Лилли только что вернулся домой после верховой езды и, продрогнув на сыром и холодном воздухе, старался согреться. Что-то привлекло его внимание в фигуре неизвестного, и он стал наблюдать за ним. Незнакомец шагал по мостовой как будто с опаской и, пробираясь между колесами повозок, ежеминутно спотыкался. Вдруг он упал. Лилли не видел его лежащим на земле, но заметил, как к нему подошло несколько возчиков и как один из них поднял его шляпу. Какое-то тревожное чувство толкнуло его в сердце. «Сойду-ка я вниз», — решил он про себя.

Быстро спустившись по каменным ступеням с четвертого этажа, он выбежал на площадь. Там собралась уже толпа, и толстый полисмен, распихивая зевак, прокладывал себе дорогу к центру происшествия. Верный завсегдатай всех уличных происшествий, Лилли на этот раз почему-то не решился пробраться в самую гущу.

— Что случилось? — спросил он у стоявшего с ним рядом замызганного мальчика-посыльного.

— Пьяный валяется, — ответил посыльный.

Лилли отошел и стал за стеною зевак.

— Встаньте, пожалуйста!.. Куда вы направлялись? — услышал он повелительный голос полисмена.

— Я ничего… ничего… — последовал невразумительный ответ.

— Да, ничего! Как бы не так!.. Вставайте и собирайте ваши манатки.

— Я ничего… ничего…

Что-то в этом голосе заставило Лилли насторожиться. Он продвинулся вперед и увидел сидящего на каменной тумбе, бледного и несколько всклокоченного Аарона Сиссона. Дюжий полисмен держал его за руку повыше локтя.

— Вы, небось, хотели бы, чтобы я подстелил вам здесь простынку, не так ли? И воображали бы, что нежитесь в постельке!.. Вам бы и невдомек, что вы лежите посреди Конвентгарденского рынка, на самом людном и шумном месте!.. Ну-ка, вставайте, приятель, мы о вас позаботимся. — И полисмен потянул сопротивлявшегося Аарона за собой.

Лилли быстро очутился в самом центре происшествия.

— Помогите этому человеку подняться в мою комнату, — сказал он констеблю, — это мой приятель.

Толстый констебль подозрительно взглянул на растрепанного Лилли, стоявшего на улице с непокрытой головой.

— Где ваша комната? — спросил нерешительно полисмен.

Лилли быстрым движением указал ему направление и обратился к Аарону:

— Вы шли ко мне, Сиссон? Вы зайдете, не правда ли?

Аарон кивнул головой с тупым и недовольным видом. Глаза его смотрели сердито. Кто-то криво нахлобучил на него упавшую шляпу, он был похож на сумасшедшего. Лилли снял ее и взял в руки, чтобы она опять не свалилась. Они двинулись, и толпа расступилась. Но, взглянув на Аарона, Лилли понял, что он может двигаться лишь с большим трудом. Он взял его под руку и, вдвоем с полисменом, повел через мостовую на тротуар.

Подошли к лестнице, Аарон споткнулся.

— Ну, теперь потверже! Держитесь крепче на ногах, — добродушно сказал полисмен, поддерживая Аарона под локоть.

Наконец, Лилли открыл свою дверь. В комнате было уютно. Ярко горел камин, пианино стояло открытым, диван был завален подушками, книги и бумаги покрывали большой письменный стол. За перегородкой, образованной книжной полкой и пианино, стояли две кровати и умывальник, помещавшийся у того самого окна, из которого Лилли обычно смотрел на рынок.

Полисмен огляделся с любопытством.

— Да, здесь поуютнее будет, чем в карцере, сэр, — сказал он.

Лилли засмеялся. Он поспешно освободил место на диване.

— Сядьте сюда, Сиссон, — сказал он.

Полисмен помог Аарону опуститься на диван и с удовлетворением произнес:

— Ну, теперь все в порядке.

Лилли пошарил в кармане и дал полисмену полкроны. В то же время он следил за Аароном, который с тупым видом сидел на диване, бледный, почти не сознавая, что делалось кругом.

— Вам нехорошо, Сиссон? — спросил он тревожно.

Аарон взглянул на него из-под отяжелевших век и еле кивнул головой.

— Не лечь ли вам в постель? — предложил Лилли Аарону, заперев за полисменом дверь.

Аарон отрицательно покачал головой.

— Право, я бы лег на вашем месте. Вы можете оставаться здесь, пока не придете в себя. Я совершенно один, так что вы никому не мешаете.

Но Аарон опять впал в полубессознательное состояние. Лилли поставил большой чайник на газовую плиту, а маленький — на угли камина, потом подошел к изголовью Аарона. Он был встревожен. Он опять взял руку Аарона и пощупал пульс.

— Я уверен, что вы больны. Вам необходимо раздеться и лечь.

Он стал на колени и принялся развязывать своему гостю башмаки. В это время чайник закипел: Лилли налил в бутылку горячей воды и положил ее в постель.

— Давайте-ка снимем пальто, — сказал он застывшему в неподвижной безучастности Аарону.

Ценою больших усилий Аарон был, наконец, раздет и уложен в постель. Лилли принес ему чаю. С мрачной покорностью гость взял чашку и стал пить, поглядывая на Лилли тяжелыми, тусклыми глазами.

— Я поддался ей, поддался… Иначе я не был бы в таком виде, — едва внятно пробормотал он.

— О ком вы говорите? — спросил Лилли.

— Я уступил ей, а потом плакал, думая о Лотти и детях. Я чувствовал, что у меня сердце разрывается, понимаете? Вот что довело меня до этого. Ничего бы со мной не случилось, если бы я не поддался ей.

— Кому? — еще раз спросил Лилли.

— Джозефина. Я чувствовал, что в ту минуту, когда полюблю ее, — я конченый человек. Так и случилось! На меня нахлынуло прежнее. Если бы я не поддался ей, все было бы хорошо. Я чувствовал это. Я чувствовал, как что-то перевернулось во мне в ту минуту, как я… Вот это и убило меня.

— Да нет же! Прежде всего успокойтесь.

— Я сам виноват, что уступил ей. Если бы я держался в стороне, желчь не разыгралась бы во мне, и я не заболел бы… И я знал, предчувствовал…

— Ну, довольно об этом. Выпили чай? Ложитесь хорошенько…

Лилли заставил Аарона лечь и укрыл его потеплее. Затем он засунул руки под одеяло и пощупал его ноги, — они все еще были холодными. Лилли поправил бутылку с горячей водой и укрыл больного вторым одеялом.

Аарон тихо лежал с серым осунувшимся лицом. Было что-то зловещее в успокоившихся чертах его лица. Некоторое время Лилли неслышно ходил по комнате, искоса поглядывая на него. Потом сел и стал читать.

Спустя немного времени он услышал стоны, первое дыхание и возню на кровати. Он подошел. Глаза Аарона были открыты и глядели мрачно.

— Хотите теплого молока? — спросил Лилли.

Аарон чуть покачал головой, точно не замечая его.

— Воды?

То же, еле заметное отрицательное движение.

Лилли написал записку доктору, зашел в контору, находившуюся в том же этаже, и попросил служащего, через несколько минут кончавшего работу, занести записку. Когда он вернулся, Аарон все еще не спал.

— Вы здесь один? — спросил больной.

— Да. Моя жена уехала в Норвегию.

— Совсем? Навсегда?

— Нет, — засмеялся Лилли, — на несколько месяцев. Она вернется сюда. А, может быть, мы встретимся в Швейцарии или еще где-нибудь.

Аарон помолчал.

— Вы не поехали с ней? — произнес он, наконец.

— Повидаться с ее родными? Нет, я не думаю, чтобы им так страстно хотелось меня видеть, а мне не слишком хотелось ехать. Зачем собственно? Женатым людям полезно иногда разлучаться.

— Да, — сказал Аарон, глядя на него потемневшими лихорадочными глазами.

— Я терпеть не могу супругов, которые являют собой нечто нераздельное, как два ореха в одной скорлупе.

— Я тоже их презираю, — сказал Аарон.

— Джозефина вас обольстила? — спросил Лилли.

— Вот именно! — мрачно ответил Аарон. — Она не придет сюда, не правда ли?

— Нет, если только я ее не позову.

— Вы ее не позовете, надеюсь, — иначе я…

— Не позову, если вы не хотите.

— Да, я не хочу.

Жар сделал Аарона наивным и общительным, что было совсем не в его характере. Он сознавал, что изменяет себе, знал, что не владеет собой и чувствовал себя от этого несчастным.

— Я останусь здесь на ночь, если вы ничего не имеете против, — сказал он.

— Ну разумеется, — ответил Лилли. — Я послал за доктором. Я думаю, что у вас «испанка».

— Вы думаете? — испуганно отозвался Аарон.

Наступило долгое молчание. Лилли стоял у окна и смотрел на темнеющий рынок.

— Мне придется лечь в больницу, если у меня «испанка», — услышал он голос Аарона.

— Нет. Если даже это протянется неделю или две, вы можете оставаться здесь. Мне все равно нечего делать, — сказал Лилли.

— С какой стати вы будете возиться со мной, — уныло ответил Аарон.

— Если захотите, вы всегда сможете отправиться в больницу или к себе домой, — успокоил его Лилли. — Вы успеете это решить в зависимости от того, как будете чувствовать себя утром.

— Мне не к чему возвращаться домой, — сказал Аарон.

— Если хотите, я пошлю вашей жене телеграмму, — предложил Лилли.

Аарон замолчал и в течение некоторого времени не проронил ни звука.

— Нет, — сказал он, наконец, решительным тоном. — Пусть лучше я умру.

Лилли ничего не ответил, а Аарон вскоре впал в полузабытье. Ночь опустилась на Лондон, далеко внизу белело сияние фонарей. Лилли зажег свою настольную лампу с зеленым абажуром и стал всматриваться в Аарона, который лежал неподвижно, с очень нездоровым видом. Пропорции его лица были довольно красивы. Только череп был мал для такой челюсти и несколько крупного рта.

Доктор пришел только в десять часов, изнемогающий от усталости.

— Неужели в этом учреждении нет лифта? — ворчал он, подымаясь по каменной лестнице. Лилли услышал его шаги и сбежал ему навстречу.

Доктор сунул Аарону под язык термометр и пощупал пульс. Затем он задал несколько вопросов, выслушал дыхание и сердце.

— Да, это «испанка», — сказал он коротко, — надо лежать в тепле и не двигаться, пить много молока и вообще принимать только жидкую пищу. Завтра я зайду сделать вам вспрыскивание. Легкие пока не задеты.

— Сколько времени мне придется пролежать? — спросил Аарон.

— Заранее определить нельзя. По меньшей мере неделю.

Аарон угрюмо взглянул на доктора и сразу возненавидел его.

Лилли про себя засмеялся. Аарон был похож на больную собаку, которая стонет, забившись в угол, но кусается, если кто-нибудь протянет руку, чтобы ей помочь. Он был в состоянии мрачного отчаяния.

Лилли уложил его и лег сам. Аарон всю ночь ворочался, спал беспокойно и видел дурные сны. Лилли вставал и давал ему пить. Перед рассветом на рыночной площади начался обычный оглушительный шум, от которого Аарон очень страдал.

К утру ему стало хуже. Доктор сделал ему предохранительное впрыскивание против воспаления легких.

— Вы не хотите, чтобы я дал знать вашей жене? — снова спросил его Лилли.

— Нет, — резко ответил Аарон. — Вы можете отослать меня в больницу. Что я такое? Падаль какая-то!

— Падаль? — удивился Лилли. — Почему?

По лицу Аарона промелькнула гримаса отвращения к себе.

— У меня гниль в душе, — сказал он.

— Нет, — ответил Лилли, — просто токсины в крови.

На следующий день больному стало хуже, и сердце билось еще более неровно. Он не мог лежать спокойно. До тех пор Лилли немного отдыхал хоть ночью, теперь же Аарон совсем перестал спать и точно сражался с кем-то в бреду.

— Возьмите себя в руки, — резко сказал ему врач, — вы очень распустились.

Аарон мрачно взглянул на него и ничего не ответил.

В течение следующей ночи Лилли вставал несколько раз. Аарон лежал на спине и, казалось, был в забытьи. По временам он просыпался, начинал барахтаться руками, как утопающий, и мысленно извергать громкие проклятия. В действительности же он некоторое время не в состоянии был произнести ни слова и весь дрожал от бешенства. Когда он, наконец, несколько овладел речью, он крикнул:

— Подымите меня, подымите меня!

Лилли вскочил и приподнял его, Аарон сел на кровати, задыхаясь и подавляя рыдания. В глазах его было уныние и страх, — они более, чем когда-либо, походили на глаза, какие бывают у преступников тотчас после наказания. Он выпил коньяку и лег на бок.

— Не давайте мне лежать на спине, — сказал он с ужасом.

— Хорошо, — ответил Лилли.

С этого времени Лилли каждую минуту подходил к кровати и, когда Аарон оказывался лежащим на спине, поворачивал его на бок.

Утром пришел врач и был озадачен. Очевидно, токсины отравляли сердце. Воспаления легких не было, но Аарону явно становилось хуже. Доктор посоветовал пригласить на следующую ночь сиделку.

— Что с вами, дружище? — сказал он пациенту. — Очень уж вы поддаетесь. Неужели вы не можете собраться с силами и взять себя в руки?

Аарон впал в какую-то мрачную сдержанность и как бы отрешенность от жизни. Лилли начинал не на шутку беспокоиться. Он попросил какого-то приятеля посидеть с больным вторую часть дня, а сам пошел отоспаться в комнату Аарона.

На следующее утро, когда Лилли пришел, он застал Аарона прислоненным к груде подушек. Сиделке пришлось приподнять его и поддерживать в сидячем положении. Больной был как бы в оцепенении от ужаса, беспомощной ярости, отчаяния и отвращения.

Пришел врач и нахмурился. Он поговорил с сиделкой, написал другой рецепт и вызвал Лилли за дверь.

— Что такое творится с этим малым? — спросил он. — Не можете ли вы как-нибудь поднять его дух? Ведь он точно сам гонит от себя жизнь. Если так будет продолжаться, он может погибнуть в любую минуту. Постарайтесь его ободрить.

Лилли очень встревожился. Он не знал, что делать. Было еще не поздно, и солнце ярко освещало комнату. В кувшине стояли нарциссы, анемоны и фиалки. Далеко внизу, на рынке, виднелись две палатки с цветами — голубыми и золотистыми. Они веселили глаз.

— Как хороши цветы под весенним солнцем, — обратился Лилли к Аарону. — Хорошо бы оказаться сейчас в деревне, не правда ли? Как только вам станет лучше, мы с вами поедем за город. Весна до сих пор стояла страшно холодная и сырая, но теперь будет хорошо. Вы любите жить в деревне?

— Да, — ответил Аарон.

Он подумал о своем саде. Он страстно любил его и в первый раз в жизни покинул его в пору весеннего воскресения после зимней спячки.

— Выздоравливайте поскорее, — мы и отправимся.

— Куда? — спросил Аарон.

— В Хомпшир, или Беркшир. Или, может быть, вам хочется поехать домой? А?

Аарон не ответил.

— Может быть, вам и хочется, и не хочется? — сказал Лилли. — Во всяком случае вы можете поступить по своему усмотрению.

От больного нельзя было добиться ничего положительного.

Вдруг Лилли вскочил и подошел к туалетному столу.

— Я натру вас маслом, — сказал он. — Я натру вас, как матери натирают младенцев.

Аарон слегка поморщился, взглянув на темное решительное лицо маленького человечка.

— К чему это? — сказал он раздраженно. — Лучше бы меня оставили в покое.

Но Лилли быстрым движением обнажил белое тело больного и стал растирать его маслом. Он делал это медленными, ритмическими движениями, похожими на массаж. Растерев живот, он перешел к нижней части тела: растирал крестец, бедра, колени, ноги до самых ступней, пока все тело больного не согрелось, а он сам не пришел в изнеможение.

Затем он укрыл Аарона как можно теплее, сел и стал за ним наблюдать. Он заметил в нем перемену: больные глаза приобрели блеск, и чуть заметная улыбка промелькнула по лицу, на мгновение осветив его. Аарон явно приходил в себя, Лилли ничего не сказал и продолжал смотреть на него, пока больной не заснул здоровым, спокойным сном.

— А теперь я приготовлю себе чаю, — сказал Лилли.

Он встал и тихо пошел к камину. Чтобы налить воду, ему пришлось выйти в прихожую, где клерки из соседней конторы, увидев его, приветливо закивали головами. Он поклонился им в ответ и поспешил скрыться.

Поставив чайник на огонь, он стал спокойно расставлять на подносе чашки и блюдца. В комнате было чисто и уютно. Он сам убирал у себя и хозяйничал не хуже любой женщины. Пока чайник закипал, он стал чинить носки, которые снял с Аарона и уже успел выстирать.

Лицо его потемнело и осунулось. Сидя так в этот весенний лондонский день и штопая черные шерстяные носки, он казался хрупким маленьким гномом. Выпуклый лоб его был несколько наморщен, как бы от напряжения. В то же время была в нем и необычайная тишина, которая подчиняла себе все окружающее. Кончив штопку, он откусил шерстяную нитку.

Заваривая чай, он увидел, что Аарон приподнялся.

— Я спал и теперь чувствую себя лучше, — сказал больной, поворачиваясь, чтобы увидеть, что делает Лилли. Вид кипящей воды показался ему привлекательным.

— Да, — ответил Лилли, — вы спали добрых два часа. Хотите чаю?

— Да. И кусок жареного хлеба.

— Вам ведь не полагается есть твердую пищу. Дайте-ка я померю вам температуру.

Оказалось, что температура значительно понизилась, и Лилли, вопреки предписанию врача, дал Аарону чаю с куском жареного хлеба. Он только попросил не говорить об этом сиделке.

Вечером они стали разговаривать.

— Вы все делаете сами? — спросил Аарон.

— Да, предпочитаю делать все сам.

— Вы любите жить в одиночестве?

— Не знаю. Я никогда не жил один. Мы с Тэнни много жили в чужих странах без всяких знакомых. Но жить вдвоем — это совсем не то, что жить в одиночестве.

— Вы скучаете по ней?

— Конечно. Я ужасно тосковал по ней у себя в деревне, после того, как она уехала. Но здесь, где она никогда не была, я не так замечаю ее отсутствие.

— Она вернется, — сказал Аарон.

— Да, она вернется. Но я предпочел бы встретиться с ней где-нибудь за границей и побродить там с ней пешком.

— Почему?

— Не знаю. В браке все-таки есть что-то неправильное. Egoisme â deux.

— Что это значит?

— Egoisme â deux? Два человека, соединенных общим эгоизмом. Брак представляется мне состоянием намеренного эгоизма.

— А детей у вас нет?

— Нет. Тэнни очень хочет иметь детей, а я — нет. Я очень благодарен судьбе за то, что их нет.

— Почему?

— Сам не знаю толком. Они представляются мне страшным бременем. Кроме того, на свете столько миллионов, биллионов детей. И мы слишком хорошо знаем, какие миллионы и биллионы взрослых людей из них вырастают. Я не хочу прибавлять к этому и своей доли. Это противно моему инстинкту.

Аарон одобрительно засмеялся.

— Тэнни в отчаянии. И знаете, что еще: когда у женщины появляются дети, она начинает думать, что весь мир вертится только для них и для нее, — ни для чего больше. Весь мир движется исключительно ради этих детей и их священной матери.

— Это чертовски верно, — сказал Аарон.

— Дети очень хорошо, поскольку вы принимаете их за то, что они есть: молодые, взрослые существа, вроде котят или щенят, весьма стеснительные, иногда очаровательные. Но пусть меня повесят, если я усмотрю в детях нечто священное, нечто возвышенное. Так-то оно ведь и лучше! Для меня они просто дети, — то надоедливые, то забавные.

— Если только они не ломаются, — сказал Аарон.

— Вот именно! А они так часто ломаются… Это «священное» материнство со своими «священными» детьми набило мне оскомину. Вот почему я рад, что у меня нет детей. Тут Тэнни ничего не может со мной поделать.

— Женщины хотят нами править, а дети — их главное оружие, — почти крикнул Аарон.

— Мужчины должны твердо установить для себя ту истину, что зрелая мужественность выше детства, и заставить женщину признать это, — сказал Лилли. — Но теперешние слюнтяи только и делают, что пресмыкаются перед детскими пеленками и женской юбкой.

— Верно! — сказал Аарон и странно, как будто подозрительно, взглянул на Лилли.

Лилли заметил этот взгляд, но продолжал:

— И стоит нашим современникам увидеть, что вы пытаетесь крепко стоять на своих собственных ногах и идти через жизнь мужественной походкой, среди них не найдется ни одного почтенного отца или любовника, который не счел бы своим долгом сбить вас с ног и задушить детской пеленкой или женской юбкой.

У Лилли дрожали губы, и он говорил с горечью и раздражением.

— Дух мужественности ушел из мира. Мужчина не способен никуда двинуться без того, чтобы в конце концов не поползать смиренно на четвереньках!

— Да, — сказал Аарон, наблюдая за ним острым полунасмешливым взглядом.

— И найдете ли вы двух мужчин, — продолжал Лилли, — которые сошлись бы, не чувствуя себя преступниками, не подличая и не обманывая друг друга? Не найдете. Всегда около них окажется какая-нибудь женщина, перед которой они будут вилять хвостом и ради которой начнут продавать друг друга.

— Да, — сказал Аарон.

Лилли внезапно смолк.