В нашей повести все еще не было дневного света…

Через несколько дней после Рождества Аарон сидел под открытым навесом в глубине своего сада и смотрел в темноту дождливой ночи. Никто не знал, что он здесь. Было шесть часов вечера.

С этого места, под навесом, Аарону был виден дом. На кухонных окнах занавески еще не спущены, и он видит, как в них мелькают фигуры жены и старшей девочки. Огонь светится и в одном из верхних окон. Жена несколько раз появляется то наверху, то внизу. Уж не болен ли кто из детей? Странно глядеть так из темноты в окна собственного дома. Похоже, будто смотришь сквозь удаляющие стекла, с обратной стороны театрального бинокля.

Какая-то женская фигура мелькнула по дорожке мимо окна и вошла в дом. Через минуту он увидел ее же в четырехугольнике окна разговаривающей с миссис Сиссон. Это была незнакомая ему женщина в коричневом непромокаемом пальто и черной шляпке. Разговор был недолог. Через минуту незнакомка вышла в сени, и до Аарона донеслись прощальные слова, с которыми она обращалась вглубь кухни: «Спокойной ночи, миссис Сиссон!» Женщина ушла. Послышался скрип уличной калитки.

Аарон поднялся и, сгорбившись, медленной походкой двинулся сквозь дождь и темень к дому.

Вдруг дверь отворилась, и на пороге показалась жена с ведром в руках. Аарон быстро отпрянул с дорожки в самую середину клумбы с зимующими растениями. Он услышал крепкий запах розмарина и шалфея. Она выплеснула ведро с крыльца и вернулась в дом. Она непременно увидела бы его, если бы взглянула в его сторону. Он Постоял на месте, прислушиваясь к тоскливому звуку дождевой воды, сбегающей с крыши по водосточной трубе.

Послышался шум автомобиля, поднимающегося вверх по крутой улице. Он остановился у дома Аарона. Завизжали петли калитки. Маленькая темная фигурка мужчины в круглой шляпе мелькнула под окном. Миллисент отворила ему дверь, и в осветившейся на мгновение прихожей Аарон узнал доктора. Чья-то рука опустила занавески на окнах, внутренность дома перестала быть видной Аарону.

Он стал крадучись приближаться к дому. У самой двери, возле куста вьющихся роз, стлавшихся ветвями вверх по стене, он остановился и прислушался. Голоса доносились из верхнего этажа. Но, может быть, дети остались внизу? Нет, внизу все тихо. Говор слышен только сверху. Аарон спокойно открыл дверь. В первой комнате нет никого, кроме младенца, тихо спящего в колыбели. Аарон, беззвучно ступая, прошелся по комнате. Он слышал, как наверху доктор говорил со своим индусским акцентом: — «Теперь, милая девочка, ты должна спокойно лежать в кровати, тепло укрыться и не плакать». Очевидно, Маржори больна, — догадался Аарон.

Все с тем же спокойствием он прошел в следующую комнату — маленький зал. Там было нетоплено, сыро и темно. Аарон стал шарить в темноте рукой по нотной полке, стоявшей за пианино. Он не находил того, что искал, и в недоумении повернулся к окну, сквозь которое ему виден был автомобиль, кидавший из своих фонарей два ярких луча света вперед, вдоль мокрой мостовой.

Он опустился на мягкую кушетку под окном. Бодрое спокойствие вдруг покинуло его. Он низко опустил голову и с бьющимся сердцем стал прислушиваться. Знакомая комната, знакомые голоса жены и детей… Он почувствовал слабость и головокружение, точно был пьян. В изнеможении он прилег на кушетку.

Голоса наверху стали слышнее, на лестнице заскрипели шаги.

— Нет, милая миссис Сиссон. Беспокоиться нечего, — говорил доктор, спускаясь. — Если все пойдет дальше так же, девочка скоро поправится. Надо только держать ее в тепле и покое. Тепло и покой теперь для нее самое важное.

— Ах, если у нее повторятся такие припадки, я не перенесу этого, — услышал Аарон плачущий голос жены.

Они были уже внизу. Шаги их раздались мимо двери, за которой находился Аарон. Когда они прошли в кухню, он сел и стал жадно вслушиваться.

— Припадков больше не должно быть. Если все-таки что-нибудь случится, дайте ей капель из маленького пузырька и разотрите ее. Но повторяю, — припадков больше не будет, — успокоительно говорил доктор.

— Если будут, я сойду с ума. Я знаю, что сойду с ума.

— Какие глупости! Зачем вам так отчаиваться? Прежде всего необходимо сохранять спокойствие.

— Не могу. Я едва держусь на ногах.

— Вы должны поберечься. Ваша девочка не умрет. Она скоро выздоровеет. Главное — правильный уход. Кого вы пригласили ходить за ней? Вы не должны сами сидеть по ночам. Я запрещаю вам это, слышите?

— Мисс Смиссэм обещала прийти. Но это нехорошо. Я должна бы сама быть с девочкой. Я хочу быть с ней.

— Повторяю вам, что нельзя. Вы обязаны меня слушаться. Я знаю, что полезно для вас и для больной. Я одинаково забочусь о вас обеих.

— У меня сил не хватает. Вечно я одна…

Она заплакала. Наступило продолжительное молчание. Слышно было только, как Миллисент безмолвно плакала вместе с матерью. Как это ни странно, но несомненно было, что почти что всхлипывал и доктор. Очевидно, у этого сорокалетнего индуса была чувствительная душа.

— Я совсем и забыл, что вы теперь остаетесь одна, покинутая, — раздался, после долгого сморкания, голос доктора. — Будьте уверены, я готов всем, чем могу, помочь вам. Я сделаю все, что в моих силах.

— Я не вынесу этого, не вынесу, — плакала женщина.

Опять молчание, опять громкое утирание носа и затем голос доктора:

— Вы должны это вынести. Говорю вам, — должны! Ничего больше не остается делать. И верьте, что мы поможем вам. Я сделаю все, что могу, на время ее болезни… и после, когда она поправится.

Чужестранный акцент звучал в его взволнованной речи сильнее обычного.

— Имеете ли вы сведения о вашем муже? — спросил он.

— Сегодня я получила официальное письмо из банка, — ответила миссис Сиссон.

— Из банка?

— Они сообщают, что по поручению моего мужа будут выдавать мне ежемесячно определенную сумму, что он здоров и отправился путешествовать.

— Ну, и пусть себе… почему бы ему не попутешествовать? Вы проживете отлично и без него.

— Как! Оставить меня одну! — с негодованием воскликнула миссис Сиссон. — Уехать и оставить на мне всю ответственность за детей, все заботы и трудности…

— Я бы не стал горевать о нем. Разве вам не лучше без него?

— Конечно, лучше, — уже гневно произнесла жена. — Когда сегодня утром я получила письмо, я сказала себе: чего же можно было ждать от этого черствого, эгоистичного человека?

— Успокойтесь и не горюйте. Этим делу не поможешь.

— Не горюйте! Легко сказать. Неделю назад у меня не было ни одного седого волоса. А теперь смотрите…

Некоторое время продолжалось молчание.

— Ну, что это за беда! Только не терзайте себя. Ваши волосы так же красивы, как и были.

— Больше всего меня выводит из себя, что он мог так уйти. Не сказав ни слова. Тайком взял шляпу и ушел. Я способна была бы убить его за это.

— Вы были счастливы друг с другом?

— Сначала мы жили дружно. Я любила его. Но он убил мое чувство. Он был всегда замкнут, держался в стороне, не открывал сердца… Это человек, с которым нельзя даже поссориться. Он всегда спокоен. Мертвенное спокойствие эгоизма — вот его основная черта. Я прожила с ним двенадцать лет и знаю, что это такое. Убийственно! Вы и вообразить себе не можете, что это за человек…

— Я, кажется, знаком с ним. Красивый мужчина, — сказал доктор.

— Да, на первый взгляд он привлекателен. Там в зале есть его фотография. Мы снялись вместе после свадьбы. Действительно, он был красив тогда.

Аарон догадался, что она пошла за свечой, чтобы вести доктора в неосвещенный зал. Его подмывало остаться и встретить их здесь лицом к лицу. Дьявольское искушение! Но голос жены отрезвил его. Сердце его похолодело. Ни о чем не думая, он начал действовать, следуя бессознательным побуждениям инстинкта. Быстро опустил руку между стеной и кушеткой. Ага, — футляр с флейтой тут. Радостно схватив его, он в следующее мгновение был уже за дверью зала, в темном коридорчике возле выхода на улицу. Здесь он скользнул в угол, притаившись за зимней одеждой, которая висела на вешалке.

— Это ты оставила открытой дверь в зал? — подозрительно спросила жена Миллисент.

— Нет, — ответила девочка из кухни.

Доктор своей мягкой, неслышной восточной походкой последовал за миссис Сиссон в темный маленький зал. Аарону было видно, как жена осветила его портрет и заплакала. Это не тронуло его. Он слишком хорошо знал эту женщину. Доктор утешающе положил руку ей на плечо и не отнял ее, когда Миллисент с не по-детски серьезным видом вошла в комнату. Видя плачущую мать, девочка тоже заплакала, отвернувшись.

— Да, я встречался с ним, — подтвердил доктор, взглянув на фотографию. — Если он думает, что будет счастлив, уйдя из дома, вы тоже должны почувствовать себя более счастливой, миссис Сиссон. Вот и все. Не дайте ему торжествовать над собой, делая себя несчастной. Дорога к счастью вам открыта. Вы еще молоды.

Доктор простился и ушел. Миссис Сиссон, вместе с девочкой, сейчас же поднялась наверх. Тогда Аарон, стоявший все это время неподвижно, точно обращенный в соляной столп, спокойно вышел из своей засады и прошел в большую комнату. Проходя мимо зеркала, он удивился мертвенной бледности своего лица. Он чувствовал себя отвратительно. Как вор. Но сердце его билось спокойно.

Он тихо вышел через заднюю дверь и нырнул в ночную тьму. Потом спустился в глубину сада, перелез через изгородь и пошел под дождем через поле к большой дороге.

Он был противен сам себе каждой частицей своего существа. Ему стал ненавистен маленький футляр, в котором он нес свою любимую флейту. Эта ничтожная ноша казалась ему непомерной. Он ненавидел только что оставленный дом и жгуче ненавидел сердце, которое так невозмутимо билось в его груди.

Выйдя на дорогу, он увидел на остановке вагон трамвая с ярко светящимися в дождливой тьме окнами. Несмотря на усталость, он не посмел войти в него. Там были люди, которые могли его узнать. Он свернул на боковую тропу и сделал полями крюк в целых две мили. Затем вновь вышел на дорогу и стал под дождем ждать последнего трамвая, который обыкновенно бывал пуст…