На другой день по прибытии Аарона во Флоренцию погода испортилась. Небо заволокло тучами, подул холодный ветер, пошел бесконечный дождь. Он сидел в своей большой мрачной комнате над рекой и глядел на струящиеся зеленовато-желтые воды Арно. Зеленые холмы по ту сторону реки казались от сырости еще темнее, пинии грустно простирали свои ветви над виллами.

В пять часов Аарон сошел вниз к чаю и очутился один среди целой компании женщин, — по большей части не то шведок, не то голландок. Он напился какой-то странной травяной настойки, нисколько не походившей на чай, и съел два толстых куска темноватого хлеба, смазанного чем-то коричневым, но, к сожалению, не вареньем. Испытывая неловкость, он сидел в этой красной позолоченной комнате под взорами иностранок. Как неприятно быть мужчиной при таких обстоятельствах!

Он постарался поскорее скрыться обратно в свое отдаленное и безрадостное царство наверху. Ему начинал нравиться старинный отпечаток этого флорентийского обиталища, его неуютность и мрачность. Он даже не почувствовал отсутствия камина в своей холодной и темной комнате. Дома, в Англии, неизбежно был бы камин с ярким огоньком, толстыми коврами и креслом возле него. Но он был так рад избавиться от всего этого и не иметь уютного огонька и мягкого кресла. Ему приятно было ощущать холод и дышать нетопленным воздухом. Уютная приветливость собственного дома давила его, он задыхался в ней. Нет, итальянская холодность была лучше.

Он положил на колени пальто и начал разбирать ноты, купленные в Милане: кое-что Перголези, Скарлатти и несколько вещей Корелли. Он любил нежную, тонкую, отвлеченную музыку, лишенную эмоциональности, с чистыми, прозрачными звуками. Уже спустилась ночь, а он все сидел на том же месте. Ему захотелось поиграть некоторые отрывки на флейте. Но флейта его была слишком чувствительна, — она дрожала в непривычной обстановке и звучала плохо.

Наконец, позвонили к обеду. Было уже часов восемь, даже больше. Ему пришлось привыкать к опозданиям. Он получил отдельный столик у самых дверей, вдали от иностранок. Из мужчин были только — итальянский герцог с семьей и собачкой и лакей Августино.

Пища оказалась, против ожидания, сносной и подавалась в достаточном количестве, прислуга приветливая и расторопная. Все чувствовали себя весело и непринужденно. Ничего напускного. Маленькая желтая собачка герцогини тявкала, герцогский сын кричал, лакей ронял ложки, а пожилые женщины вязали на спицах в ожидании перемены блюд. Да, Аарон предпочитал это отелю Бертолини, где все стремились быть шикарными и элегантными.

Наступившее утро было таким же холодным, с медленно разгоравшейся зарей. Сквозь окно все так же звучали всплески бегущей реки. Движение на улицах началось еще до рассвета: грохот телег, звон трамваев на ближайшем мосту. О, шумная Флоренция! В половине восьмого Аарон попросил кофе, но получил его только в девятом часу.

Дождь шел всю ночь. Но после девяти начало проясняться, и Аарон решил выйти. Какое-то мокрое, мокрое царство. Коляски с влажными, блестящими верхами, телеги, покрытые брезентом, захватывающим даже хвост лошади. Звон копыт, мокрое цоканье. Крестьяне под большими зелеными зонтами, шедшие за длинными фурами, запряженными медленными волами. Пешеходы, шлепающие в плащах, шалях, платках, — безличные, мелькающие. И звон бесчисленных колоколов, церковных колоколов, и тающее в воздухе нежное дрожание соборного колокола.

О, Флоренция, страстная, неустрашимая и трепетная Флоренция! Как сумела она проявить и утвердить свой дух! Аарон был заворожен. Он почувствовал себя обновленным, и новая жизненная энергия проснулась в нем. Флоренция пробудила в нем нового человека. Это был город с мужской личностью.

Аарон был почти доволен, что попал во Флоренцию. Это были дни вскоре после окончания войны, когда еще не успели вернуться и нахлынуть сюда иностранцы, и местность сохраняла свою естественную мрачность и силу. Итак, наш друг не сетовал на одиночество.

На третий день Фрэнсис все же навестил его. Раздался стук в дверь, и он вошел; на лице его было написано любопытство.

— А, вот вы где! — вскричал он, положив руку на грудь. — Как к вам долго идти! Ну, как поживаете? Хорошо вам здесь? Да? Я так рад — мы столько толкались повсюду, что не было ни минуты свободной. Ни минуты. Люди, люди, люди. Просто удивительно, сколько их, со сколькими уже знаком и вновь знакомишься! Бесконечные знакомства. И какие здесь странные люди. Невероятно. Более чем невероятно. — Фрэнсис усмехнулся и грациозно сел у стола. — A-а, ноты! Какие? Корелли! Как интересно. Какие это даровитые музыканты — Корелли и младший Скарлатти. — Тут он закрыл партитуры. — Теперь слушайте! Хотите вы здесь с кем-нибудь познакомиться или нет? Я им всем про вас наговорил, и они сгорают от желания услышать вашу игру. Но я счел за лучшее ничего не говорить о… о вашем стесненном материальном положении и прочее. Я просто сказал, что вы приехали осмотреть город. Видите ли, с этой породой людей надо быть осторожным, — чтобы они не подумали, что в них нуждаются. Просто сначала познакомитесь, а там будет видно. Если они предложат вам выступить в концерте, обстоятельства покажут вам, соглашаться или нет. Но гораздо лучше не допускать их до мысли, что они могут нанять вас за деньги. Это не годится. Они до этого не доросли. Лучше сделать вид, что оказываешь им любезность, и не напрашиваться самому. Как вы на это смотрите? Может быть, я не прав?

Аарон сидел и удивлялся мудрости и любезности молодого красавца. А еще более его поражало это полное отсутствие иллюзий. Собачка, с виду настоящая комнатная собачка, вдруг оказывалась волком, на мгновение показывающим свои клыки, в знак сочувствия своему собрату по крови. Аарон был тронут.

— Да, я думаю, этот путь — самый правильный, — ответил он.

— Вы думаете? Я тоже. О, они такие странные люди! Как вы полагаете, почему англичане, живущие за границей, становятся такими чудаками? Просто невероятно!.. Какие-то патологические субъекты, уверяю вас. А что касается их поведения, — о, мой милый, тут я умолкаю! Оно настолько откровенно и неприлично… И все это под личиной корректных англичан. Я даже не могу вам всего этого передать.

Аарон удивлялся, как это мог Фрэнсис в два коротких дня столько узнать и насмотреться. Но сплетни и воображение легко могут завести куда угодно.

— Ну, хорошо, — сказал Фрэнсис, — что же вы намерены сегодня делать?

Аарон ничего определенного делать не собирался.

— В таком случае вы придете сегодня пообедать с нами.

Фрэнсис назначил час и место, — маленький ресторанчик на другом конце города. Потом он высунулся в окно.

— Очаровательное место! Просто очаровательное! — сказал он. — И вид же у вас! Лучше, чем у нас. Итак, в половине восьмого. Там наверное будет кое-кто — не приглашенные, а просто встретимся, — ведь ресторанчик небольшой. Итак, до свидания. Я так доволен, что вы полюбили Флоренцию. Я прямо грежу наяву!

За обедом общество было исключительно мужское: Фрэнсис с Энгюсом, писатель Джэймс Аргайл, маленький Алджи Констебль, миниатюрный Луи Ми и глухой Уолтер Розен. Все они довольно злобно, но забавно грызлись между собой. Фрэнсис с Энгюсом должны были рано уйти, — они были приглашены в другое место. Джэймс Аргайл совсем опьянел и обратился к Аарону:

— Смотрите, мой мальчик, не давайте совратить себя с пути истинного таким людям, как Алджи! Берегитесь! — и он осушил свой бокал.

Ноздри Алджи затрепетали и глаза сощурились.

— Если вы желаете потерять душу, — ответил он, — то я серьезно предупреждаю вас насчет Аргайла! — И так широко открыл один глаз, что Аарон даже испугался.

— Правильно, мой мальчик, правильно! Ха-ха! Его устами глаголет сама истина, — засмеялся пьяным мефистофельским смешком Аргайл, — они уж вас научат, как спасаться. Я серьезно советую вам обратиться к этой компании старых, опытных спасителей. Они так же добродетельны, как пуговицы на штанах! Ведь вы ничего не потеряете, даже репутации. Ну, а если душу, то что она значит в наше время!

— А что значит душа для вас, уместно будет спросить? — сказал Алджи, хлопая веками, как филин. — Ведь вы специалист в вопросах души, а мы нуждаемся в просвещении по этому предмету.

— Вы-то нуждаетесь! Вы! Ах, какое сборище мудрых дев, — он приблизил свое красное лицо прямо к Аарону, — сидящих во тьме, чтобы сберечь масло для светильников, когда грядет жених! Ха-ха! Когда грядет жених! — он хихикнул про себя, — э? Так не лучше ли оправить светильник, старина? Пока еще не поздно!

Наступила пауза. Алджи, дрожа от гнева, оглядывался, делая вид, что его не трогает эта речь. Глухой еврей Розен невпопад улыбался.

— Мне надо идти, — сказал Алджи. Потом обратился к Аарону:

— Я слышал, вы играете на флейте. Будем ли мы иметь возможность послушать вас?

— Да, — непринужденно ответил Аарон.

— Слушайте, приходите завтра к чаю. Будут некоторые друзья и пианист Дель-Торре. Приходите!

— Благодарю вас, я буду.

— Может быть, вы захватите флейту?

— Ни в коем случае не делайте этого, мой мальчик. Заставьте их занимать себя. А то они вечно все из всех выжимают! — И Аргайл вылил вино Алджи в свой стакан в то время, как тот стоял, словно прислушиваясь к чему-то.

— Во всяком случае, — сказал, наконец, Алджи, — вы придете и, если захочется, то захватите флейту.

— Нет, не берите флейты, мой мальчик, — настаивал Аргайл. — Не смейте даже и думать об этом! Если они желают слышать концерт, пусть покупают себе билеты в театр или идут к маркизе Дель-Торре.

Алджи обернулся к Аргайлу и сощурился:

— Я надеюсь, Аргайл, вы еще в состоянии благополучно добраться до дому?

— Благодарю за заботу. Уж не думаете ли вы оказать мне поддержку?

Алджи был очень небольшого роста и слабого телосложения, а в данный момент, к тому же, не совсем твердо держался на ногах; Аргайл же был великолепно сложенный, крупный мужчина пятидесяти лет. Его ответ имел явное намерение уязвить приятеля.

Алджи и маленький Ми удалились. Стал собираться и глухой Розен, снявший с уха свое приспособление для усиливания звука.

Когда и он ушел, Аргайл, высоко подняв брови, сказал Аарону:

— О, мой друг, что за компания! Маленький Ми — это воплощенная невинность. Но ведь ему за семьдесят лет. Если не верите, спросите его мамашу, которой — девяносто пять… Ха-ха! — засмеялся он. — Что касается Алджи, то он не дурак, вы сами видите. Он может быть занимателен в разговорах, но он здесь не на месте. Ему следовало бы болтаться по дамским гостиным в Лондоне, там бы оценили его словечки… Оба они богаты, оба. Маленький Ми похвалялся как-то раз, что жил прежде на 12 шиллингов и 3 пенса в неделю. Нуждался, бедный малый. Да и что, в сущности, нужно такой белой мыши, как он? Но повезло, — вот он и вошел в деньгу. Богат, как Крез, а тратит около 19 шиллингов в неделю. Правда, это почти вдвое против прежнего… Они меня не одобряют, да с их точки зрения оно и правильно. Иначе, что сталось бы с их деньгами? Недолго бы они удержались, если бы я приложил к ним свою руку. — Он сделал демонически-насмешливое лицо. — Вы знаете, они действуют мне на нервы, эти старые девы. Уверяю вас, я не понимаю, как это они меня терпят. Но, когда люди терпимы, так хочется обливать их желчью. Ха-ха-ха! Бедный Алджи, как вы думаете, пронял я его сегодня или нет?

— Мне кажется, что проняли, — сказал Аарон.

— Он никогда мне этого не простит, уж поверьте мне. Ха-ха-ха! Ведь это придает остроту отношениям, когда знаешь, что тебя не простят. Бедные старые девы! Верно, они сейчас вяжут чулки своими языками и ежеминутно спускают петли! Ха-ха-ха!

Аарон засмеялся. Он никогда не встречал людей такого типа, как Аргайл, и забавлялся его обществом. Его ехидство, покуда оно было направлено на третьих лиц, имело известную привлекательность. В свое время он, вероятно, был красив, со своим гладко выбритым мускулистым лицом. Теперь оно покраснело и обрюзгло, глаза под густыми, серыми бровями сузились и стали неприятными. Но все же он производил впечатление.

— А что же вы собираетесь делать во Флоренции? — спросил Аргайл.

Аарон объяснил.

— Прекрасно, — ответил Аргайл, — используйте их, сколько сможете, а затем отправляйтесь. Уезжайте, пока они не очернили вас. Если они увидят, что вы чего-то хотите от них, они будут обращаться с вами, как с собакой. Они страшно пугаются, если заметят, что кто-нибудь имеет на них виды. Я лично никогда к ним не хожу! Терпеть не могу их глупых чаепитий.

Ресторан совсем опустел, бледный лакей, — наверное, он подхватил малярию во время войны, — еле держался на ногах. Аарон встал.

— Я тоже иду сейчас, — сказал Аргайл и нетвердо встал на ноги. Лакей подал ему пальто и довольно-таки помятую шляпу. Аргайл взял в руки тросточку.

— Не обращайте внимания на мою внешность, — у меня все совершенно износилось! В Лондоне у меня полный комод платья, да только некому привезти его оттуда. Ну, я готов. Аванти!..

Аарон покинул Аргайла у дверей его отеля и получил приглашение непременно побывать у него.

— Итак, не забудьте, в двенадцать, в понедельник! — И Аргайл крепко сжал его руку.

На следующий день у Алджи была масса народу. Алджи имел прекрасную квартиру, чище и уютнее, чем у женщины. Всюду были вазы с цветами, картины, книги, старинная обстановка. Порхающий, прекрасно одетый Алджи был очаровательным хозяином. Гостям это было приятно. Все они, по правде сказать, были очень своеобразны, даже исключительны в своем роде. Аарон разговорился со старым кудрявым итальянцем в серых перчатках, с манерами времен королевы Виктории. Он говорил что-то о леди Сорри, лорде Марш, и понять его было невозможно. Слова его сыпались, как сливы из прорвавшегося бумажного мешка. Но сам он был доволен. Он так любил говорить по-английски!

На диване, вблизи Аарона, сидела маркиза Дель-Toppe, американка из южных штатов, прожившая почти всю свою жизнь в Европе. Ей было под сорок; она была красива, прекрасно одета и, — среди суеты этого сборища — совершенно спокойна. Было заметно, что она находится у Алджи на ролях львицы. Она ничего не ела, потягивала свой чай и молчала. Она казалась грустной, может быть, даже нездоровой. Глаза у нее были печальные. Но она была тщательно подтянута, элегантно и просто одета. И сидя так, — полногрудая, грустная, витающая где-то, она напоминала Аарону современную Клеопатру, думающую о своем Антонии.

Ее муж, маркиз, был маленький, крепкий итальянец, в защитной форме кавалерийского полковника, в кожаных крагах на ногах. У него были голубые глаза, коротко остриженные, темные волосы. Голова была жесткой, военной. Его легко было бы принять за австрийца или немца, если бы не итальянская живость и склонность к гримасе во всем облике. Он скорее походил на гнома, — не безобразного, но странного.

Аарон молчал, не зная, с чего начать. Но он остро чувствовал присутствие сидящей около него женщины, чувствовал ее руку близко от своей. Она закурила, упорно-молчаливо, как бы отсутствуя, с какой-то тенью на темных приподнятых бровях. У нее были темные волосы, но с мягким коричневым оттенком, а кожа нежная и светлая. Грудь ее, должно быть, была мраморно-белой. Почему эта мысль пришла Аарону, — он никогда в жизни не смог бы этого объяснить.

Манфреди, ее муж, вращал своими голубыми глазами, гримасничал и смеялся со стариком Ланти. Но было заметно, что внимание его было обращено в другую сторону, — в сторону жены. Аарону надоело стоять с чашкой, он поставил ее и молча повернулся на свое место. Совершенно неожиданно для него маленький маркиз выхватил свой портсигар и, отвесив учтивый поклон, протянул ему.

— Вы не курите?

— Благодарю вас, — ответил Аарон.

— Здесь турецкие, а с этой стороны — венгерские.

— Спасибо, я возьму турецкую, — сказал Аарон.

Маленький офицер захлопнул свой портсигар и предложил спичку.

— Вы впервые во Флоренции? — продолжал он.

— Всего четыре дня, — ответил Аарон.

— Я слышал, вы имеете отношение к музыке?

— Я только играю на флейте.

— Да, но зато вы играете, как артист, а не как любитель.

— Откуда вы это знаете? — засмеялся Аарон.

— Мне сказали, и я этому верю.

— Очень мило с вашей стороны. Но ведь и вы музыкант?

— Да, мы оба музыканты — жена и я. — Манфреди взглянул на свою жену. Она стряхивала пепел с папиросы.

— Какие? — спросил Аарон.

— Что вы имеете при этом в виду? Конечно, дилетанты.

— Нет, я подразумеваю инструмент. Рояль?

— Да, рояль. Жена, кроме того, поет. Но мы уже давно не упражнялись. Я четыре года пробыл на войне, наша квартира была в Риме. Жена часто бывала в Париже, не хотела оставаться одна в Италии. Итак, вы видите, все проходит, уходит!

— Да, — сказал Аарон. — Но ведь вы снова возьметесь за свое искусство?

— Мы уже начали. По субботам у нас бывают музыкальные утра. В ближайшую субботу — струнный квартет и соло на скрипке. Будет играть дочь профессора Тортоли, композитора; вы, может быть, слышали про нее?

— Да.

— Вы ничего не будете иметь против того, чтобы прийти послушать?

— Будет страшно мило с вашей стороны, если вы придете, — сказала вдруг его жена совершенно просто и естественно.

— Я буду очень рад.

— Смотрите, приходите.

Пока они так беседовали, к ним подошел Алджи.

— Ну как, маркиза, можем мы надеяться хоть на один романс?

— Нет, я не пою больше, — прозвучал медлительный, контральтовый голос.

— Да, — сказал Манфреди, — она не хочет, хотя отлично могла бы петь. Таков ее каприз.

— Боже мой! Боже мой! — воскликнул Алджи. — Вот еще новое несчастье в списке наших бедствий. Но… но… неужели никто из нас не сможет переубедить вас? — улыбнулся он ласково и патетически, с особым выражением в глазах.

— Не знаю, — ответила она. — Что будет, то будет.

— Может быть… — И тут миниатюрный хозяин повернулся в сторону Аарона: — может быть, мистер Сиссон, ваша флейта выманит из птички ее звуки? Знаете, как дрозд, вызывающий другого на состязание! Не считаете ли вы это вероятным?

— Право не знаю, — ответил Аарон.

— Вот видите, может быть, вы сделаете чудо, мистер Сиссон. Не сыграете ли вы нам?

— Я тоже прошу вас, — поддержала его маркиза. — Флейта — один из любимейших моих инструментов.

— Очень жалею, что я не принес ее с собою, — мне не хотелось идти в гости с футляром.

— Как жаль, что она не помещается в вашем кармане, — сказал Алджи. — Увы! Сколько разочарований. Я никогда еще так остро не чувствовал, что наша уютная жизнь в нашем уютном, старом мире рушится…

Гости начали расходиться. На лестнице Аарон очутился рядом с маркизой и ее мужем. У самого выхода маркиз спросил жену:

— Как мы поедем, дорогая, на трамвае или в экипаже? — Видно было, что он бережлив.

— Пешком, — ответила она, взглянув через плечо на Аарона. — Нам с вами, кажется, по дороге? — И все трое направились через город.

— Ты уверена, что это будет не слишком утомительно для тебя? — спросил маленький офицер, покровительственно взяв свою жену под руку. Она была выше его, но он не смущался этим.

— Нет, мне приятно пройтись.

— Да, если только потом не придется расплачиваться за это.

Из этого диалога Аарон понял, что маркиза была не вполне здорова. По-видимому, она страдала какой-нибудь нервной болезнью, потому что глаза ее подергивались порой пеленой отчуждения от всего окружающего, что так характерно для невропатов.

В этот воскресный вечер улицы Флоренции были запружены толпами прогуливающихся солдат в серо-зеленой форме. Наши спутники с трудом пробивали себе дорогу. Маркизу ежеминутно приходилось прикладывать руку к кепи, отдавая честь. Серо-зеленые, грубые, похожие больше на мужиков, чем на военных, солдаты слишком откровенно провожали маркизу глазами.

Подошли к мосту, где им предстояло расстаться.

— Не хотите ли зайти к нам выпить стакан коктейля? — спросила она.

— Сейчас? — удивился Аарон.

— Да, сейчас самое время для коктейля. Который час, Манфреди?

— Половина седьмого. Зайдите, выпейте с нами, — сказал итальянец, — последуйте нашему обычаю.

Аарон перешел с ними через мост. Маркиз Дель-Торре занимал первый этаж старого палаццо на склоне холма, по ту сторону реки. Слуга отпер им двери.

— Ах, если бы только у нас было тепло. Но это помещение почти невозможно натопить. Мы всегда сидим в маленькой комнате.

Аарон очутился в очень теплой комнате с затененным светом и смесью староитальянской неуютности и современного комфорта в обстановке. Маркиза вышла, чтобы переодеться. Маленький офицер был очень любезен; гость ему, очевидно, нравился.

— Не хотите ли взглянуть на комнату, где мы музицируем? Мы снова начинаем устраивать музыкальные утра, как и раньше, — по субботам. У нас собиралось по пятнадцать — двадцать человек. Я так люблю эти музыкальные собрания. Но боюсь, что жена далеко не так увлечена ими, как раньше. Мне так хотелось бы, чтобы она пробудилась от своего безразличия. Война точно высосала из нее всю жизнь. Здесь, во Флоренции, столько любителей музыки, и очень хороших. Я надеюсь, это развлечет ее, и она станет сама собой. Я так долго пробыл на фронте. Ей было вредно одиночество. Я верю, что теперь ей станет лучше.

Говоря это, он засветил электричество в длинной гостиной. Это была красивая комната в стиле итальянского ампира: прекрасные выцветшие гобеленовые панели, позолоченная мебель и другие вещи придавали ей большое очарование. Она была обширна, не слишком пуста и казалась вполне жилой. Хозяину было приятно показывать ее.

— Конечно, наша квартира в Риме гораздо роскошнее, — сказал он, — но я предпочитаю эту, именно эту. — Какая-то печаль появилась у него во взоре, он начал тушить лампочки.

Аарон с хозяином возвратились в маленький салон. Маркиза уже сидела в низком кресле. На ней была теперь тонкая, прозрачная блузка с открытыми руками и шеей. Полногрудая, с нежной кожей, она производила впечатление сильной телом, но вовсе не слишком полной женщины.

— Манфреди, приготовь же нам коктейль, — сказала она. — Не находите ли вы, что здесь очень холодно? — спросила она Аарона.

— Нисколько, — ответил он.

— Печь все время топится, а толку мало.

— Вы слишком легко одеты, — сказал он.

— Ах, нет, печка должна давать достаточно тепла. Садитесь же. Хотите курить? Вот папиросы и сигары.

— Благодарю. У меня свои. Ваша большая комната так удобна для музыки.

— Да, очень. Не захотите ли вы поиграть у нас как-нибудь?

— Разве вы хотите? Я хотел сказать: разве вас интересует это?

— Что — флейта? Музыка вообще? Как сказать! Раньше я ее очень любила. Теперь и сама не знаю. А Манфреди просто живет ею.

— Вы без удовольствия думаете о своих музыкальных утрах по субботам? — спросил он.

— Да, без особенного удовольствия. Я устраиваю их ради Манфреди. Боюсь только, что он это понимает.

— Вас утомляет большое стечение людей?

— Да, и люди. Но не они одни. Утомляет и угнетает сама музыка. Не знаю почему это случилось.

— Так для чего же вы устраиваете свои утра по субботам?

— Насколько это возможно, я стараюсь не появляться на них… Я уверена, вы подозреваете, что со мной что-то неладно, раз я все так странно воспринимаю, — добавила она наполовину встревоженно, наполовину иронически.

— Нет, я только удивляюсь. Поверите ли, ведь и я чувствую нечто подобное. Оркестр приводит меня в слепую ярость. Мне хочется бросить бомбу.

— Вот именно. На меня он действует точно так же! Но теперь эта идиосинкразия дошла до такой степени, что я уже не чувствую ничего, кроме дурноты; знаете, как при морской болезни.

Ее темно-синие, отяжелевшие и беспокойные глаза остановились на Аароне с какой-то надеждой. Он внимательно вглядывался в ее лицо.

— Да, — сказал он, — я понимаю это. И знаю, что в глубине я такой же. Но я стараюсь об этом не думать, не углубляться. Иначе, что было бы со мной? Ведь я зарабатываю музыкой свое пропитание.

— Музыкой? Неужели? Как неудачно для вас… Но, может быть, флейта не такова? Мне так кажется. Я без неприятного чувства могу думать о ноте, взятой на этом инструменте. А о рояле, скрипке с ее тремоло или об оркестре — я и вспомнить не могу без содрогания. Я переношу только барабан и трубу. Не странно ли? Знаете, принесите когда-нибудь свою флейту. И сыграйте мне наедине. Совсем наедине. Я знаю, это принесет мне пользу. Правда. Я это ясно чувствую. — Маркиза закрыла глаза, ее певучая речь умолкла. Она говорила точно в полузабытьи.

— Флейта у меня в кармане пальто, — сказал Аарон. — Если хотите…

— Здесь? Да? — произнесла она с прежней томностью в голосе. — Так принесите ее, пожалуйста. И сыграйте в другой комнате, совсем, совсем без аккомпанемента. Сделайте это для меня.

— Но вы скажете мне, что будете испытывать при звуках флейты?

— Да…

Аарон вышел. Когда он вернулся, свинчивая флейту, в комнату вошел Манфреди с подносом и тремя стаканами коктейля. Маркиза взяла свой стакан.

— Послушай, Манфреди, — сказала она, — мистер Сиссон собирается играть. В зале, один. А я буду сидеть здесь и слушать.

— Отлично, — ответил тот, — но сначала выпейте. Вы будете играть без аккомпанемента, мистер Сиссон?

— Да, — сказал Аарон.

— Я зажгу для вас свет.

— Нет, лучше оставьте комнату в темноте. Отсюда будет проникать достаточно света.

Маленький полковник почувствовал себя немножко лишним. Чувствовали это и маркиза, и Аарон; и понимали, что виноваты в этом они, а не он. Аарон проглотил свой стакан и вопросительно взглянул на дверь.

— Сядь, Манфреди. Сядь здесь, — сказала маркиза мужу.

— Вы не хотите позволить мне попробовать аккомпанировать вам? — обратился тот к Аарону…

Нет, я буду, если позволите, играть на память, — возразил Аарон.

— Ну, сядь же, дорогой, сядь! — обратилась к мужу маркиза.

Он послушно сел.

Аарон удалился в соседнюю комнату и минутку подождал в тишине, чтобы вернуть чары, которые начали связывать его с этой женщиной и отделяли их от всего остального мира, где-то за гранями жизни.

Он снова всем существом ощутил эти чары. Тогда в темноте большой комнаты, приложив к губам свою флейту, он заиграл. Из флейты полился чистый, звонкий напев, чередование нот. То была даже не мелодия в общепринятом смысле, а легкие, быстрые звуки чистого оживления, радостные, без нужды бегущие и без причины замолкающие. Эта музыка была подобна пению птицы и, как таковая, лишена человеческих эмоций, страстей и смыслов. Смена журчаний и пауз. Соловей иногда поет подобным образом, и нелепо вкладывать в его пение ряды человеческих чувств. Ведь это только природное, дикое, нечеловеческое чередование звуков, — прекрасное, но не имеющее никакого эстетического значения.

То, что играл Аарон, не было его собственной фантазией. Это был отрывок средневековой музыки, написанной для флейты и виолы. Рядом с этой легкой, светлой музыкой рояль начинал казаться тяжеловесным, громящим слух инструментом, а скрипка — инквизиторским снарядом для выматывания нервов.

Через некоторое время, когда Аарон вернулся в маленькую гостиную, маркиза взглянула ему прямо в лицо:

— Хорошо, — сказала она, — хорошо!

И что-то, похожее на удовольствие, забрезжило на ее лице. Она походила на человека, которого годы держали заключенным в заколдованном замке, целые годы и годы. И вдруг она точно увидела луч света через щель выходной двери, блеск солнца и почувствовала тонкий, прозрачный, вольный воздух, свободный от тяжелого запаха этой сырой тюрьмы. Она вздрогнула. Потом взглянула на мужа. Он весь в цепях необходимости — бедный маленький узник. Все же она любила его. Ах, если бы он отбросил прочь ключи от тюремного замка! Ведь он — маленький гном, зачем же он так крепко держит в руках эти ключи?

Аарон вновь взглянул на маркизу. Он знал, что они хорошо понимают друг друга, — он и она. Не связанные никакими моральными ограничениями, свободные от всех преград… Они встретились вне жизни, вне зловонной тюрьмы так называемой человеческой жизни… Проблеск подлинной, прозрачной свободы… Только проблеск…

— Прелестно, — проговорил маркиз, — без преувеличения — прелестно. Что вы играли?

Аарон объяснил.

— Право же восхитительно. Не сыграете ли вы нам что-нибудь в одно из воскресений? И не позволите ли мне поаккомпанировать? Я был бы в восторге, если бы вы согласились.

— Хорошо, — ответил Аарон.

— Выпейте еще стакан коктейля, — предложила хозяйка.

Он выпил и поднялся, чтобы уходить.

— Может быть, вы остались бы пообедать? — спросила маркиза. — Будут еще двое родственников мужа. Но…

— Нет, — Аарон отказался.

— Тогда не придете ли вы, — дайте подумать, — ну, хоть во вторник? Приходите, пожалуйста, во вторник. Мы будем одни. И захватите флейту. Приходите в то же время, что и сегодня. Придете?

Аарон пообещал и затем очутился на улице. Было половина восьмого. Вместо того, чтобы вернуться прямо домой, он перешел через Понте-Веккио и попал в толпу. Ночь стала ясной. С пальто, перекинутым через руку, в каком-то опьянении от впечатлений сегодняшнего вечера и от мыслей об этой женщине, он быстро шагал вперед, не обращая внимания на окружающее, пробиваясь прямо сквозь толпу, он был в полном одиночестве, а встречные люди — просто какими-то деревьями.

Он уже повернул к дому, как вдруг неожиданно остановился. Остановился и пощупал рукою жилетный карман. Бумажника не было. Его обокрали. Это открытие молнией пробежало по всем его членам и вызвало что-то вроде дурноты. Его обокрали! Кажется, если бы ему в грудь вонзили кинжал, это не произвело бы на него такого впечатления.

Чувствуя себя совсем ослабевшим, как будто после действительного электрического удара, он пошел дальше. Теперь он уже был в состоянии рассуждать. Может быть, его бумажник был где-то в другом месте? Может быть, он не брал его с собой? Может быть, все это только воображение?

Он спешил вперед. Он жаждал успокоения. Ему так не хотелось чувствовать силу зла, именно в такой момент. Ему казалось, что какой-то злой дух умышленно нанес ему удар. И пронзил его. Добил его.

Дойдя до дому, Аарон поспешил подняться в свою уединенную комнату. Очутившись там, он со страхом запер двери и зажег свет. Затем он обыскал все карманы, осмотрел все кругом. Но тщетно.

Аарон сел в кресло, чтобы оправиться от удара. В бумажнике было 400 франков, три бумажки по одному фунту, бумаги и письма. Все пропало. Но не только самая потеря, сколько нанесенное ему оскорбление убивало его.

Он сидел, чувствуя слабость в каждом члене, и говорил сам с собою:

— Да, если бы я не несся, преисполненный всех этих чувств, если бы я не поддался чарам маркизы и не шатался по улицам, перестав следить за собой, — ничего подобного не случилось бы. Я распустился. И это моя вина. Нужно быть всегда настороже. Поставить часового у дверей своей души. А если я этого не делаю, то и поделом мне! Я сам заслужил такое наказание.

Придя к такому выводу, Аарон восстановил свое душевное равновесие и словно даже примирился с происшедшим. Он встал и начал оправлять свой туалет к обеду. Лицо его было сосредоточенно и спокойно. На сердце у него тоже установились покой и уверенность в себе. Ибо часовой был поставлен. Поставлен навсегда, бессменно.

Аарон никогда не забывал полученного урока. С этого дня необходимой составной частью его внутренней жизни стало сознание, что часовой у его сердца стоит на своем посту. И всякий раз, когда часовой дремал, он испытывал острую тревогу. Во сне или наяву, среди бурления пламенных страстей, при внезапном пленении, в сетях любви или в порывах возбуждения и бешеного гнева, — всегда бодрствовал в его существе какой-то уголок сознания, который не забывал, что часовой должен быть на страже бессменно, неусыпно, вечно.