— Попытка побега, — коротко сказал он сокамерникам.

А ночью Гойко Гону рассказал все, что видел.

— Как это тебе удается? — тихо спросил Гон.

Беско долго молчал.

— Понимаешь, я сам не знаю толком. Понимал бы — рассказал.

Он был совершенно искренен. Уж Гойко Гону рассказал бы. Так велико было его доверие к человеку, песни которого пела вся страна, стихи которого заучивали наизусть, фильмы которого были так пронзительно честны, что просто оторопь брала порой, как можно было оставаться таким честным, так остро чувствовать человеческую боль и не помешать кому-то из тех, кто правит этим кораблем? Вот и помешал, оказывается.

— Слышь, Гойко… а правда, что вы передали снятые ленты удокам?

Гойко молчал, будто не расслышал шепота.

— Молюсь… — последовал наконец ответ. — Молюсь, чтобы это было так. Тогда хоть что-то останется на этой планете от Гойко Гона.

— Но ведь… но ведь удоки — враги…

— Враги чего?

— Ну… враги Режима.

— А-я?

Смех Гона в сопящей тишине камеры прозвучал страшно.

А я? — он повторил вопрос. — Я-то кто? Боюсь, что все удоки вместе не настолько враги Режима, насколько я один!

— Тише… ради святых, тише…

— Для тебя могу и тише. Мне, насколько ты понимаешь, все равно. Сорок два… Всего сорок два года. Как это мало, Великий Кратос! Еще день, и все будет кончено! — Он застонал, обхватив голову ладонями.

В тишине были слышны позванивания набоек на ботинках часовых. Журчала вода в трубах отопления. Заматерился во сне один из уголовников.

— Одно бы хотел… Об одном бы молил. Если бы лучемет… Как бы я их кромсал! М-м-м… — Гойко заскрипел зубами и вновь застонал. — Ведь как-то сумел же этот — снизу. Кстати, ты не врешь?

Беско покачал головой. Все внутри него ломалось и крушилось. Все, чему учили, все о чем кричали, говорили, пели, на каждом углу, ежечасно, ежеминутно, всю его жизнь… Вот он лежит на тюремных нарах рядом с врагом Режима, которому осталось жить меньше суток, и отчаянно сочувствует ему. Кажется, и жизни не пожалел, чтобы сделать то, о чем мечтал Гойко Гон.

— …Хотя бы нож… Это странно, но мне кажется, что самое прекрасное — это убивать. Всю свою жизнь я доказывал, что человек — самое прекрасное творение Кратоса, а сейчас я хочу только одного — убивать, убивать и убивать.

Гойко рывком крутнулся на нарах и лег ничком.

— Гон… Побереги энергию. Она пригодится завтра, — заговорил Нурко.

— Во-первых, уже сегодня, — спокойно ответил Гон, — а во-вторых, на кой те ляд энергия? В каменоломнях бут ворочать?

— Мы должны уйти достойно.

— Э-э-э… слова, — махнул рукой Гон.

— Не скажи… — возразил Нурко. — Какая радость будет им, когда ты коленями прослабнешь!

— Оружие есть, — неожиданно для себя сказал Беско.

* * *

— Ну, отходняк! Навались на праздничные! Или тоже есть не будете? Так нам больше достанется!

Рыжеволосый с торчащими ушами тюремщик, деревенщина. Ему все нравится пока: работа не тяжелая, кормят, поят, одевают, в город к девкам пускают! Чем не жизнь? И эти, которых велено стеречь, кормить, водить на допросы — они тоже ничего в массе. В этой камере трое — отходняк. Так называют тех, кого держат последний день. В последний день положено кормление по норме офицерского состава. Теля-то — он теля и есть. Траву подсунь — траву будет жевать. Дерьмо подсунь — дерьмо сожрет. А тут, вроде, последний праздник желудка…

— Ну, навались! Кто у вас будет получать?

Рыжий глянул в журнал.

— Гойко Гон! Это тот самый, что песни поет? И за что ж тебя, сердешный?

— Громко пел, — буркнул Гон.

Рыжий радостно загоготал.

— Кто на обычный — подваливай! Молитесь, чтоб до конца дней вам праздничного не видеть! Следующая камера!

Бочковой наваливается на ручку тележки и катит ее к следующей камере, лязгают запоры.

— Не могу! — Витко ставит чашку на нары. — Не могу, не лезет!

Уголовники обмениваются молниеносными взглядами: «Лафа! Опять не ест!»

Гойко Гон качает головой: «Надо!.. Что впереди — неизвестно». Свою порцию он насильно вручил Беско. Теперь именно от него зависит все. Но аппетита нет ни у кого. Осталось около двух часов. К полуночи обычно все бывает кончено: очередную партию двуногих животных загоняют в фургон и увозят на сборный пункт.

Беско видит, с каким усилием Гойко Гон заставляет себя хлебать. Реакция на грядущие испытания у всех одна. Все четверо напряжены. Уголовники чувствуют: что-то происходит, но относят это к тому, что люди живут последние часы. По-своему оба даже деликатны, стараются не встревать в разговоры, говорят вполголоса. Гон, темперамент которого не дает ему возможности сидеть на месте, уже протер дорогу на бетонном полу. Чтобы не мешать — пусть человек побегает, — уголовники забрались на нары.

Сунув щепку в травяной отвар, он рисует на досках нар план побега. От жидкости доски нар темнеют.

Беско кивает и медленно ест.

— Так?

— Ошибка. Это тупик. — Нужно сразу зачеркнуть этот проход и в памяти, и на схеме.

Гон заставляет товарищей нарисовать то же во всех подробностях. Все трое воспроизводят план, срисованный Леном со стены в караульном помещении. Он и сейчас одним глазом там. Через считанные минуты должна произойти смена состава. Караулка на полчаса заполнится гомонящими тюремщиками. В ячейки лягут лучеметы охраны. Новый состав разберет часть лучеметов. В ночной смене их меньше.

За пять дней Беско изучил тюрьму так, как должно быть, не знал ее комендант: от крыши до последних подсобок в подвале. И на крыше обнаружил мощный зенитный пулемет. Они долго обсуждали с Гоном, как передать его беглецам, пока не появилось замечательно простое решение: Беско должен будет опустить зенитку вдоль стены и, разбив стекло, на первом этаже коридора просунуть ствол сквозь решетку.

Во всех этих обсуждениях Гон полностью доверяет Беско. Однако у друзей его не все способности Лена вызывают доверие.

— Если не трудно… понимаешь… но для поднятия духа… чтобы поверили они… Попробуй хоть что-нибудь…

Гойко неопределенно поводит в воздухе руками. Беско соглашается. В караулке уже царит суета. Те, которые «столкнули» смену, стремятся проскочить, пока не повалила толпа. Двери хлопают, пропуская радостно гогочущих счастливцев. В тюрьме неделю выдавали талоны на Вайю Ван — столичную певицу. Во время концерта, говорят, у нее голая спина… «Вся! Досюда вот… Ну! И ногами стрижет, что твоя коза!»

Взгляд Беско прикован к полке, на которой лежат десятка два ручных ножей. Один ползет к краю полки, падает, но не достигает пола. Пролетев до выходной двери замирает в самом верху проема. Вот дверь распахивается, вваливаются сразу двое. Нож перекочевывает в коридор. Некоторое время висит неподвижно, после чего ползет под самым потолком до конца коридора, где двое охранников, навалясь на перила, беседуют, поплевывая на пол.

Желто-красной птицей нож влетает в раскрывшийся волчок. Гойко Гон подхватывает его и на виду у уголовников обнимает Беско и прижимается щекой к его щеке. Этика уголовного мира заставляет посторонних делать вид, что ничего и не произошло. «А что, собственно, произошло? Мы ничего не видели!» — написано на лице игроков в «О-Ду».

— Решайся! Если прорвемся, то через границу все равно уйдем. Рано или поздно, но уйдем!

Беско отрицательно качает головой. Мысль о том, что он станет Врагом Режима, что ему придется покинуть Родину, ужасает его. К тому же… Ли.

— Нет, — решительно отрезает он. — Уж если, не дай, конечно, бог, такое положение, как у вас, тогда конечно. А так… Ну что они мне сделают за журнал этот?

Аргументы даже без упоминания главного убеждают заговорщиков.

— Лучше еще раз проиграйте, как делать будете, — советует Беско.

Дисциплина, несколько пошатнувшаяся в группе кинематографистов после вынесения приговора, вновь становится железной.

— Итак… ящик в четырех шагах направо — начинает разбор ситуации шепотом Гойко Гон. — Крышка открывается так… — Он показывает в воздухе как открывается крышка пожарного ящика. — Один лучемет лежит сверху, два других под слоем песка. Первый лучемет берет Витко. После… — Гойко Гон красноречиво проводит себя по шее.

— Да не себя, — «возражает» Витко, — а охранника!

«Поразительно, — задумывается Беско. — В ожидании казни, в предвкушении убийства в тюрьме, на нарах, в полной безвестности относительно своей судьбы у людей хватает сил на юмор! Удивительное существо человек…»

— …решетки. После этого вниз! — продолжает Гойко Гон. — На нижней площадке остановиться… Окно высокое? — спрашивает Гойко у Лена. — А то придется прыгать, чтобы зенитку достать.

Если я чего-то не успеваю, ждите! — приказывает Беско — Потому что дальше уж дверь во двор. — Он кивает головой сторону окна, откуда видна эта дверь, ведущая во внутренний двор тюрьмы. — А дальше — ворота. Пока зенитный лучемет не окажется в руках Гойко, я, — Беско показывает свои руки, — помогать вам не смогу. Рассчитывайте только на себя. А когда отдам зенитку, стану помогать. Ну там… толкнуть, за ствол дернуть…

Вся компания смотрит на руки Беско с суеверным трепетом.

— Как только прорветесь во двор, я бы мог заняться воротами, — предлагает он.

Гон качает головой.

— Не надо. Если зенитка исправна, она вынесет любые ворота. С косяком.

Все готово. Но Беско ничего не может сделать с дверями… Чтобы их открыть, нужно либо взять связку ключей у дежурного по этажу, либо… либо… Беско в очередной раз запускает мысленные руки в замок и пытается пошевелить тяжелый засов. Тщетно.

Уголовники, услышав позванивание пружин замка, встают в стойку охотничьих псов перед дверями. Они окончательно убедились, что что-то происходит. Но что? Эти трое смертников задумали побег. Но причем тут этот пацан? Ему-то ничего не угрожает… причем тут он? А в то же время очевидно, что именно он находится в центре каких-то невидимых событий.

Гойко вопросительным кивком в сторону уголовников спрашивает Беско: «Что делать с этими?»

Беско машет рукой.

— Все будет нормально. Я уговорю господ не вспоминать этот вечер…

Началось!

Во рту Беско пересыхает так, словно ему приходится бежать самому.

Троица, глядя на изменившееся лицо Беско, сползает с нар, устремляется к двери, напряженно прислушивается.

Когда в камеру входят охранники с лучеметами наперевес, трое уже готовы. Ко всему. Зачитывается приговор суда Хранителей.

«…Лишить памяти! Лишить памяти! Лишить памяти!» — звучит троекратно.

Приговоренные поворачиваются к остающимся в камере — прощание. Это разрешается. Даже поощряется. Всякая театральность на пользу дела. Беско обнимают все трое. Последний — Гойко Гон. Его щетина обдирает лицо Беско. «Не брили в последний-то день!» — мысль совершенно глупая, и Беско гонит ее прочь.

Уголовники в последний момент — как в старинных фильмах. Само благородство. Жмут руки троим и прочувствованно трясут головами. Уши и у того, и другого, как у свинки Хомус, торчком. Звенят наручники. А вот этого допускать нельзя! Началось! Господи… ну откуда тут этот дежурный? Конечно же, видит, как бросается Витко к ящику с песком. Вот она — человеческая реакция! Дежурный даже не понимает, что происходит! Он продолжает видеть то, что должно происходить! Заключенные должны идти впереди конвоя, заложив руки за спину.

…Да… Гойко Гон — серьезный человек. Охранник опускается на колени и пытается вытащить нож из груди. Гойко Гон рвет с его шеи пулемет.

Эх, Рыжий ты, Рыжий… Кто же тебя вынес в этот миг на этаж? Уж лучше бы тебе оказаться тугодумом! Но он вскидывает лучемет, и из груди бегущего Витко вырывается сноп огня.

Рыжий попадает точно в позвоночник. Витко еще бежит, переламываясь пополам, но ноги уже отстают от тела… Его заносит, и переломившаяся фигурка, словно глиняная, ударяется о бетонную колонну.

Беско, запоздав на доли секунды, ударяет по руке Рыжего, и лучемет, вылетев из кисти, исчезает в пролете между этажами.

Оператор склоняется над Витко… Нашел время! Наградив его тумаком, Беско возвращается к Рыжему. Булькая черной кровью, тот лежит на спине и невидящим глазом смотрит на низкий потолок коридора, сплетенный из канализационных и отопительных труб…

Эх, парень!.. Ты решил, что положение вещей таково, как это видно глазами деревенщины. Ты ввязался в нечестную игру, хотя, быть может, и не выдумал ее правил. Беда в том, что игра существует до тех пор, пока в нее играют…

Темный ствол с раструбом на фоне звездного неба. Никто не поставил на место гайку крепления? Нет… Где часовой? В противоположном конце крыши. Беско срывает зенитный пулемет с турели, несет его к краю крыши. От тяжести у Беско перехватывает дыхание. Только бы удержать! Вот оно — то окно! Стволом Беско с ходу ударяет в стекло и тут же чувствует, как Гойко Гон с другой стороны подхватывает зенитку.

Беско проходит сквозь стену и оказывается в узком коридоре одновременно с беглецами. Страшная вспышка зенитки в коридоре. Даже из окна камеры видно зарево, отразившееся на козырьке крыши. Остов двери, кувыркаясь, несется по двору и рассыпает по снегу искры.

Вот они! Пара смертников выбегают во двор… «Батюшки… — отчужденно думает Беско, глядя на них с высоты. — Они же раздетые!» Это внезапно представляется Беско ужасно смешным. Он начинает смеяться, сначала тихо, а потом уже во все горло… Вторая вспышка ярче первой заливает двор тюрьмы нестерпимым белым светом. Вынесенные вместе с бетонными основаниями ворота тюрьмы вылетают на улицу. Вот и все.

Беско кажется, что он сейчас умрет… Медленно он бредет от окна к нарам и слышит, как запоздало, угрожающе низко начинает ныть сирена. Тон ее повышается до пронзительного стона, а затем спадает.

Бред у него начался сразу, как только он упал на нары. Он увидел как дверь камеры открылась и вошел Гойко Гон.

Режиссер озирается по сторонам в поисках своего пальто.

— Уходи! Уходи, они же сейчас здесь появятся. Что же ты наделал? — кричит он и пытается вытолкнуть Гона за дверь. — Они же лишат тебя памяти!