И в это утро Дан, как всегда, принял душ, побрился, сделал массаж лица, паровую ванну, тщательно подобрал цвет платка и сорочки, вышел в коридор. Как функционеру третьей ступени ему полагалась отдельная келья из двух ячеек… Но поди получи, что тебе положено в мире, где всего не хватает, где всегда тесно. Зеркало стояло в коридоре, и это унижало. Вспомнились недавно виденные хоромы функционера первой ступени, куда он попал по случаю — пришлось вызвать начальника отделения.
Вот так бы жить! Широкие лестницы дворца, оставшегося еще от старого времени. Теперь такие не строят. На каждой площадке — Она-теля в виде изваяния с подносом. Зал для приемов, кабинет, рабочая приемная, десяток спален, кухня, столовая, сотня подсобок. Вот как надо жить!
Денко подошел к зеркалу. На него глянуло лицо сухощавого, спортивно сложенного мужчины тридцати лет. Глаза серые, лоб высокий, нос тонкий с легкой горбинкой. Губы тонкие. Линия губ напряженная. В висках легкая седина. «Это ничего… Седина — не лысина. Седина — это даже здорово. Придает серьезность, ставит в отношениях со старшими на равных».
— Ну что? Сможешь так устроиться? — спросил он себя с усмешкой. И сам же себе ответил: «Должен! Ты должен!» — жестко повторил он, глядя на себя. Потом прикрыл глаза, сосредоточился, входя в роль. Итак, он — мужественный, немногословный функционер, он талантлив, предан, надежен. К тому же он умеет держать язык за зубами, когда того требуют обстоятельства. Когда обстоятельства потребуют другого, он будет готов к этому другому. К чему, например? Например, выйти к беснующейся толпе и укротить ее.
Та-ак… Теперь пробуем соответствующие лица… Закончив тренаж, Денко расслабился на минуту, после чего вытащи записную книжку. Это была вторая составляющая его метода «Система использования». У Дана не было и не могло быт друзей. Была «Система использования».
Хотя бы раз встретив человека, Подвижник изучал его. Делал это незаметно и последовательно. Привычка, превратившаяся в натуру, вот что такое была «Система использования Денко Дана». Прежде всего, социальное положение человека — особая графа с делениями, удельным весом отдельных граф. Далее — пункт о родителях, далее — материальное положение, ценностные установки, пристрастия, привычки, владение языками, все более и более глубокие слои анализа! Пока человек не представал наконец перед ним детально: от родителей до кулинарных пристрастий. Все это тщательнейшим образом систематизировалось и в кодированном виде хранилось в особы записных книжках. Книжки сменяли одна другую, люди приходили и уходили, а Денко знал все, что ему было необходим< Когда наступал момент использования, в голове, как в мощнейшей электронной машине, происходил перебор тысяч кандидату с их связями, возможностями, целями, желаниями, планам1 После этого следовала «телефонная атака», и нужные люди с по; ной заинтересованностью делали то, что в конечном счете был необходимо Денко Дану.
Первая заповедь функционера — «функа» — не дать себя забыть. Каждое утро Дан начинал с чтения своего молитвенник: Кому и что следует сказать.
Взгляд заскользил по страницам. «Что у нас сегодня? Та-ак: два дня рождения. К одному из именинников есть еще дело: надо устроить на государственную стипендию этого паренька, как его… Беско Лена. У парня не слишком чиста биография, но…» Инстинкт подсказывал Денко Дану, что этого парня из деревни есть что-то за душой, позволяющее смотреть так, как он смотрит. А значит, человека следует «по; кормить» — один из терминов, использующихся Даном в его системе.
Беско Лен обошелся ему в восемь телефонных звонков. За это время два человека получили лекарства, один — интересовавшую его книгу, один — щенка собаки «тотти». С одно седой матроной состоялся разговор о блудливой племяннице, а с именинником еще и болтовня ностальгического содержания. Вспомнили и военные сборы, которым минуло вот уже пять лет (даты, события и юбилеи были записаны в отдельной записной книжке).
— Вот как… — не без торжества подвел итог утренней «молитве» Денко Дан и выписал на специальную карточку фамилии, адреса и телефоны для Беско Лена.
Уже в кабине лифта еще раз взглянув на карточку Дан усмехнулся своим мыслям: «Даже если он пригодится только на то, чтобы подавать тапочки… Как говаривала бабка, стоило наклониться за ягодкой…»
В сознании Денко внезапно всплыл летний лес, и они вдвоем с бабкой, бредущие вдоль забора, что огораживал дачи удельного начальства. Старуха промышляла травами, ягодами и грибами и была просто напичкана присказками вроде «Жизнь добро множит», «Старайся, и тебя заметят», «Каждая ягодка поклона стоит»… У бабки их было тысячи этих изречений… Ему порой казалось, что старуха сама создает эти шедевры покорности судьбе.
Денко продрался через колючий кустарник и приник к забору, пытаясь обнаружить хотя бы щелку. За забором слышались веселые голоса, и играла музыка. Наконец он наткнулся на сучок, который шатался в своем гнезде…
С той поры прошло два десятка лет, а Денко помнит все так, будто это было вчера. Первое ощущение: «Другой мир». Там действительно был другой мир! Казалось, что, и солнце за забором светило другое. Там была другая трава — мягкая и зеленая, — хоть катайся на ней нагишом. Там были другие деревья. Между двумя из них натянут гамак. Название этой штуки он узнал много позже, а тогда, как зачарованный, смотрел на женщину, лежащую на чем-то невидимом. Сама женщина была похожа на фею. На траве были расставлены столики. Черный, похожий на таракана мужчина, время от времени подходил к столикам, что-то наливал, разносил, потом вновь возвращался. Неподалеку резвилась стайка детей, одетых совершенно не так, как одевались у них в деревне. У мальчишек были коротенькие брючки, схваченные под коленями завязками. Любого, кто посмел бы так одеться в деревне, попросту бы засмеяли. Но тут никто и не думал смеяться. Наоборот, девочка в прекрасном розовом наряде с огромным бантом на голове, явно симпатизировала белобрысому, одетому особенно вызывающе. Компания ребят играла в мяч. И опять, если бы Денко сказали, что такие мячи бывают, он бы не поверил. Огромный, почти в детский рост, мяч медленно плыл в воздухе и так же медленно опускался в руки белобрысого и отвратительного, судя по манерам, пацана. Поймать мяч не стоило никакого труда, но этот белобрысый умудрялся мазать, чем вызывал несказанное раздражение у сопящего за забором Денко.
Вдали виднелась еще одна группа. Это были мужчины, так же ничем не напоминавшие мужиков из их деревни. У мужчин были светлые рубахи со смешными короткими рукавами. Держа в руках странные предметы, назначение которых Денко так и не сумел понять тогда, они бродили по поляне, что-то разглядывали в траве, изредка взмахивали блескучими штырями и много говорили, пуская к небу дым сигарет.
Спина у Денко затекла, шея отказывалась гнуться, когда он очнулся. Это было наваждение, сказка. Реальность ее была перечеркнута грубы забором из горбыля, окрашенного в зеленовато-желтый цвет умирающего леса. Это была еще одна тайна. Почему за забором и трава, и деревья сохраняли свой первозданно-зеленый вид, а здесь, в лесу и на полях, растительность вяла и желтела так, словно мучила ее застарелая болезнь!..
Денко тоже заболел. Он заболел другим миром. Тем, где мягкие зеленые поляны, над которыми летают огромные медленные шары-мячи. До пустоты под ложечкой хотелось оказаться там, за забором, рядом с девочкой в розовом. Уж тогда бы показал этим, с тесемочками, как надо играть в мяч. В то же время он презирал своих сверстников и их отцов в грубых деревенских башмаках, с их работой. Вечная пыль, грязь, вонь свиного дерьма…
Дверь лифта открылась в полумраке. Проход через него так же был частью «Системы Денко». Все сомнения, всякую расслабленность следовало оставить здесь, в этом затемненном пространстве. На свет выйдет человек, не знающий сомнений, готовый к любым испытаниям, осторожный и сильный, как барс.
Денко уже десяток раз нажимал на кнопку мигалки, и ни одно такси так и не остановилось. Огромный государственный механизм Режима давал сбой. Все больше появлялось дыр, которые в спешке латали экономисты, затыкали идеологи. Дан поглядел на часы: только-только… Ему необходимо было попасть на митинг в университет. Предстоял последний бой с уже разгромленным, но все же не сдавшимся противником — обществом «Экология».
«Сначала допустили существование вольнодумцев, — с раздражением думал Дан, — а потом давай бороться… Нет чтобы бить сразу, пока движение не набрало силу. Профессура… Университет. Как говорил Великий Малко: „Ворота в ад откроет вам ученый, а поведут писатель и поэт“… Да что же это? — в бешенстве ткнув в очередной раз резиновую кнопку мигалки, подумал Дан. — Ни одна сволочь не остановится… Надо будет эту проблему ставить перед шефом. Как будто я к девочке еду. Еще пару сезонов назад были и машины для поездок, и баллиста в каждом отделе… Куда все подевалось?»
Денко, щурясь от солнца, приложил руку козырьком. Сплошным потоком, оставляя сизый дым в воздухе, с моста шла очередная порция машин, обрезанная регулировщиком. Притормаживая и спрессовываясь, голова колонны втекла на площадь Первого Слова. Основная масса машин свернула налево — к центру города.
— Ну, кто ко мне? — пробормотал Денко и в очередной раз включил мигалку останова.
Водитель разбитого турбохода-такси выжидающе смотрел, как Денко устраивался на пыльном продавленном диване заднего сиденья. По виду — южанин, «с обязательным набором золотых коронок.
„У-у, обезьяна…“ — закипал ненавистью Дан, понимая, что предстоит грызня с водителем из-за талонов. С какого-то времени таксисты стали отказываться от обменных талонов. предпочитая прямые. — С-собака, — думал Дан, застегивая кольцо полевого предохранителя. — Сейчас я тебе прямые отдам, а сам в обменную очередь встану… Ничего, поедешь и за такие…»
Денко вытащил стопку талонов и, показав ее водителю, сказал улыбаясь: «Все в порядке, равный…»
Водитель грубо оборвал его:
— Вылазь!
— В чем дело? — удивился пассажир.
— Вылазь, я сказал! Машина сломалась. Не поеду!
Денко нащупал в кармане диктофон, нажал кнопку записи.
— В чем дело, равный?
Брызжа слюной водитель взвизгнул:
— А куда я… твою бумагу дену?… вытирать? Так мне уже хватит! — орал он, потрясая нагрудной сумкой. Запустив туда руку он вытащил горсть разноцветных талонов:
— Вот! Вот сколько!
— Вы читать умеете, равный? — холодно спросил Денко.—
Тут в углу написано: «Подлежат обмену…»
И видя, что водитель задохнулся от ярости, столь же спокойно выдал главный козырь, то, ради чего и затевался весь этот спектакль:
— Если вы не исполните свой долг, равный, я сорву выступление на митинге во славу Режима…
Водитель наконец перевел дух.
— Да я… на твой Режим… — подвальная ты крыса!
Водителя понесло. Он наговорил столько, что хватило бы на
троих. Выждав с улыбкой тираду, Денко лениво вытащил диктофон с горящим глазком записи. Выключив его на глазах водителя, вновь засунул его в карман. «Езжай во Дворец», — устало попросил Денко.
— Дети-то есть? — поинтересовался он, когда миновали огромный обелиск Славы Режима.
— Двое, — тихо ответил водитель.
Башмак и нога по щиколотку утопали в ковре ручной работы, застилавшем всю лестницу снизу доверху. Под рукой пружинило ароматное талан-древо, из которого были сделаны перила во всем Дворце Режима. Денко поднимался солидно, ставя ногу на всю ступню. В отделе уже собралась бригада выступающих в университете. — Равный Дан, вы задерживаетесь, — сухо заметил шеф. Неприязнь шефа к Дану в последнее время стала особенно заметной. Он не пропускал ни одного случая, чтобы попрекнуть, ущемить, унизить его. Особенно заметно это было в присутствии сотрудников отдела. Дан понимал причину: он — первая кандидатура на смену шефу. И чем более общепризнанной становилась эта истина, тем жестче и придирчивее вел себя с ним шеф. «Мерзавец… — думал тем временем Подвижник. — Сам сдох на второй ступени и мне ходу не дает… Чтобы и я, как он сам, до лысины в заведующих отделом просидел. Получить вторую ступень за выслугу лет — это он считает нормой для себя и думает, что меня устроит та же судьба… — Он осторожно запустил руку в карман и потрогал зашитые в пластик две карточки второй ступени. — Ничего… порадую я тебя… Представится случай».
Кавалькаду машин из Дворца Режима встречали подвижники во дворе университета. Рядом с Даном семенила ножками девушка-секретарь. Заглядевшись, едва не сбил с ног декатора, ждущего их у входа в зал торжеств.
— Равный Дан! — прошипел сквозь зубы заведующий отделом.
— Жениться надо… — шепотом посоветовал ему весельчак О'Гар, южанин по рождению, воспитанный в традициях севера и совмещающий темперамент южанина с расчетом блеклоглазых сынов морей.
Денко дали слово после «потомственного дрововоза и дроворуба». «Дроворуб» мог говорить по любому поводу в любое время дня и ночи В заданном ключе. Если требовалось ругать — ругал, нужно было хвалить — хвалил. Говорил «потомственный» коряво, что было особенно ценно, ибо придавало всему сказанному народный колорит.
Денко вышел на авансцену. Опустив голову подождал, пока зал осмотрит его. Потом поднял голову и задумчиво осмотрел галерку. В зале тем временем шли сложнейшие, знакомые ему процессы: гул собирался в зоны, рос, потом спадал, перерастал в тишину.
— Равные! — начал он за секунду до того, как тишина достигла апогея.
После обращения, по интуитивно понятым Денко законам, должна была идти фраза, которая составляла преамбулу:
— Мы собрались с вами здесь, оставив наши дела, с одной лишь целью (цель также должна быть поставлена сразу): судить преступную деятельность общества «Экология». Много верных слов возмущенных моих друзей услышал я тут. Грозным венком на могилу общества «Экология» лягут и мои слова. Я вплету свою строку в этот гневный венок! Три! — Денко вскинул руку с пальцами трезубцем. — Три ипостаси есть у общества «Экология». И все три — преступны. Но преступны они равной мере. Первая — абсурдная мысль о недопустимости вмешательства человека в природу. Мысль эта смешна и достойна порицания. Но опровергается она легко, ибо бросает тень на созидательную политику свободного человека. Он выдержал легкую паузу.