...Передаю факт во всей сырости, как он произошел сегодня утром. Телефоню своему другу А. М. Коноплянцеву, биографу славянофила К. Н. Леонтьева, чтобы он изложил мне свои «несколько положительные мысли о ритуале крови у евреев», — о чем он упомянул, не пояснив, в последний раз, как мы с ним виделись. И он в ответ мне телефонирует, несколько запинаясь в словах:

— Отношение к крови, и именно — к человеческой крови, может быть очень серьезно... Да как же вы не помните, Василий Васильевич, что в 1905 году вы и некоторые члены вашей семьи были приглашены к Минскому (еврей, поэт и философ, теперь эмигрант, — деятельный участник Религиозно-философских собраний) со специальной целью испытать причащение человеческою кровью... Тогда приглашали и меня, но я испугался и не пошел...

Ба! ба! ба!.. Да, действительно, — совсем забыл! Я в то́ время смотрел на «вечер» как на одно из проявлений «декадентской чепухи», и кроме скуки он на меня другого впечатления не произвел, отчего я и забыл его совершенно. Но я помню вытянутое и смешное лицо еврея-музыканта N и какой-то молоденькой еврейки, подставлявших руку свою, из которой, кажется, Минский или кто-то «по очереди» извлекали то булавкой, то перочинным ножиком «несколько капель» его крови, и тоже крови той еврейки, и потом, разболтавши в стакане, дали всем выпить. «Гостей» было человек 30 или 40, собирались под видом «тайны» и не «раньше 12 часов ночи»; гостями был всякий музыкальный, художествующий, философствующий и стихотворческий люд: были Н. М. Минский с женой, Вячеслав Иванович Иванов с женой, Николай Александрович Бердяев с женой, Алексей Михайлович Ремизов с женой и проч. и проч. и проч. Мережковских и Философова не было тогда в Петербурге, они были за границей. И по возвращении написал, т.е. Д. С. Мережковский, резко упрекающее письмо Н. М. Минскому; Минский показывал мне письмо, и я смеялся в нем выражению Мережковского, что «вы все там жида с лягушкою венчали» и проч. Тогда Мережковский находился еще в хороших чувствах и на добром пути. Так как он отнесся к «делу» серьезнее меня, то, очевидно, и должен был менее меня забыть сие, во всяком случае, извлечение человеческой крови с целью ею напиться всем обществом.

Но А. М. Коноплянцев даже испугался приглашения (его слова сегодня по телефону). «У литераторов и в двадцатом веке вообще ничего серьезного быть не может», — думал я, кажется не без основания, тогда; и пошел на собрание без всякой «думки». Но, я думаю, основательна была и вторая половина моей мысли: «А у людей старой веры и старого корня веры это, конечно, вышло бы серьезно, трагично, страшно». Вот именно вышло бы то́, чего «испугался» Коноплянцев.

Во всем этом событии, — конечно, шутовском и бессодержательном, «литературном», — замечательно, однако, то, что мысль о причащении человеческою кровью возникла не у кого-либо из русских, не в русской голове и мозгу (ни в одном русском литературном доме ничего подобного я не слыхал!), а именно в дому еврейском, в обществе по преимуществу еврейском и в мозгу еврейском... Отчего из русских этого никогда никому в голову не приходило, — даже как позыва или случайно залетевшей в голову мысли? Нет атавизма и наследственности, нет бессознательных, безотчетных воспоминаний в застарелых, первобытных клетках мозга... В клетках, глубже всего заложенных и почти омертвевших, но не совсем умерших. А у евреев эти «старенькие клеточки» хранятся. У них действуют воспоминание, наследственность и атавизм. Поэтому Минские, муж и жена (оба евреи), хотя, конечно, тоже едва ли придавали «трагическое значение» событию и вообще-то «забавлялись» только, шутили: однако самая идея шутки, сам «Иван-Дурачок старый» — возник именно у них; возник как «комедия и водевиль», пропорционально XX веку, — а не как «трагедия», и может быть мистическая трагедия, времен былых и дальних, времен ветхозаветных и священных. Но что́ в Петербурге «комедия и кабачок», — то́ где-нибудь в зарослях Вильны, в дремучих лесах Литвы и Белоруссии существует серьезно, великолепно и песенно. В «Ивана-Дурака» и его необычное счастье в Петербурге не верят, а в Вологодской губернии верят.

Возвращаясь к шуму о «кровавом навете», где русские были так унизительно «околпачены» евреями, давая свои «подписи» и «клянясь» в деле, в котором они ничего не понимают, я возвращаюсь особенно к Мережковскому тех времен, когда он упрекал Минского «за венчание лягушки и жида». Каким образом он мог забыть, что у него под носом, в доме его друга и в мозгу его друга-еврея родилась мысль о причащении, т.е. об испитии, о вкушении человеческой крови; явилась эта мысль не в «темных Средних веках», не как «легенда», — а как осязаемый факт на Английской набережной, в доме Полякова, в 1905 году, у весьма и весьма «просвещенного» Николая Максимовича Минского. Да и Карташов это знал, и Философов, и Зинаида Николаевна Гиппиус-Мережковская. Все знали. Каким же образом все клялись в Религиозно-философском собрании на докладе Мережковского по делу Бейлиса, что это «ритуальное обвинение евреев унижает Россию», что оно «позорит русский суд», что «Россия лежит трупом у себя самой в дому» (слова Мережковского) и проч.?! Каким образом все могли слушать завывательные речи гг. Керенского и Соколова, как могли все клясться «не подавать руки тем, кто говорит о еврейском ритуале» (как будто кто-то ищет пожимать им руку), и прочее и прочее?..

Какой обман и насмешка над слушателями!..

Недаром, когда я задремывал на своем стуле, то сквозь слова «текущего оратора» мне будто слышалась музыка одного имени:

— Шнеерзон... Шнеерзон... Шнеерзон...

Примечание. Не жалея моих 58 лет и естественной слабости воли и неясности мысли, какая сопутствует старости, — тот молоденький член моей семьи, который вместе со мною был на вечере у Минского, поднял форменный «гевалт», обвинял, что я «предал» своих друзей, что это — «донос», что участники вечера (в сущности — пустого) будут «привлечены к суду за кощунство», что «ожидается через 5 дней возвращение в Россию амнистированного Минского и теперь он в Россию не будет пущен»; что в Петербурге «непременно явятся и потребуют у меня объяснений Бердяев-христианин», а что «Ремизову не решаются показать номер «Нового Времени», где названо его имя». Таковой натиск испугал меня, и я упросил редакцию «Нов. Врем.» поместить на другой день мое «Письмо в редакцию», где я отрекся от своего рассказа, сказав, что все было «пуфом» и «глупостью», о коих не «стоило говорить». Быстрое отречение мое вызвало хохот всей печати, глумливое замечание Мережковского, что «пока Розанов доказал только, что он и другие русские причащались еврейскою кровью», и т. п. Мережковский очень хорошо понимает, в чем дело, — понимает силу ссылки на атавизм, действующий у евреев; но он путал и лгал в этом случае, как и во все время процесса Бейлиса лгал касательно евреев и русских, касательно христианства и юдаизма, — по чисто газетным соображениям, которые доминируют теперь у него и над «третьим Заветом», и над «религией Св. Духа». Теперь я думаю, т.е. уже на третий день после напечатания статьи «Сообщение по телефону», я начал твердо думать, что даже наиболее «виновную» часть моего сообщения, именно печатное название имен моих друзей, — я не только вправе был, но и должен был сделать. Т. е., как и всегда, я прав был в первом движении сердца к правде. Кровь Ющинского сто́ит литературного этикета, и раны его выше того, что́ «принято» и «не принято». Есть вещи, около которых более не церемонятся. Ведь мы, замяв дело Ющинского и вопия — «не евреи!!!», тем самым дали и даем евреям брать для себя еще Ющинских, поклявшись, что «никогда еще до такого изуверства не дойдем, как обвинение бедных евреев, гонимых правительством, в религиозном ритуале употребления крови». Но мысль этого ритуала — есть, и носится действительно у евреев, и только у них одних, уже воспитанных и пропитанных ритуалом обескровления животных для пищи... «Для пищи» — без крови (рационализм, рациональная и позитивная еда); ибо кровь — для таинств (мистерия, священство, «очищение от греха»), В этом смысле рассказ о вечере у Минского в высшей степени важен как указание хотя на ниточку, на одну паутинку древности, но уже совершенно осязательную, видимую для всякого. Для того чтобы никто не смел сказать, что «еще врет Чеберячка и еще выдумывает Розанов» (вечный припев еврейской печати), я и должен был, и обязан был, назвать имена участников. Ошибка была в указании времени (1905, а не 1903 год), но все участвующие или присутствовавшие на вечере лица были те самые, какие я назвал. «Декадентов» есть много: декадент Андрей Белый, декадент Валерий Брюсов: но только в дому еврея Минского заговорили: «Не извлечь ли нам крови». Это — шутовство по мелкости говоривших, по рационализму говоривших, по позитивизму говоривших. Но это и история, потому что предки-то говоривших, и именно этих говоривших, евреев не были позитивистами. Как же они-то говорили и думали, вот эти не «позитивные» евреи? Да и думали так, как на заводе Зайцева около несчастного Андрюши «те страшные евреи с необыкновенными головными уборами, которые молились перед тем, как к ним приведут мальчика» (замятое на суде сообщение погибших детей-свидетелей Чеберяковой). В. Р.