Пришла няня и сказала погруженной в Шиллера матери:

— Что-то ребеночек першит...

И, выронив на пол (увы!) «Орлеанскую Деву», мать бежит в спальню и дает «Сереже» ромашки с теплой водой на сахаре...

Это так жалостно, так грусти достойно, но это — так!

Поэтому, разумеется, люди, читая Шекспира, не вспоминают о священнике.

Его зовут очень редко, но зовут в торжественных случаях, в главном.

И они суть — главное.

Зачем же им бежать за второстепенным, за мелочами, за подробностями, за книгой, за газетой, за направлением литературы.

Вовсе не надо.

Но в это «не надо» решительно все впадают. И в нашу редакцию «с просьбой напечатать портрет» всё обращаются лица с крестами, с панагиями и облеченные «благодатью» (видел, и нередко; особенно к «юбилею» и к «переводу в Спб.»).

* * *

Пустота мысли у евреев, однако, удивительна. Это, действительно, изношенная нация, — тертая и перетертая и обратившаяся в труху. Только талант к банку. Этот исторический талант еще от Экбатан в Мидии, куда Товит послал сына Товию «взыскать долг», — удержался. Удержался талант вести дело сообща, «синдикатом» и т. д. Но и только.

Сколько их пишет, но где же мысли? Неужели это творчество у Герценштейна — сказать, что «поместья жгут и будут жечь», или у Тана — организовать Крестьянский Союз с намерением громить помещичьи имения. Это все разрушение и меньше содержит «постройки», чем Устав Духовных семинарий, который хотя и глуп, но его все-таки надо было выдумать, надо было построить! Да В. М. Скворцов хотя он и «пресловутый», а не меньше есть «творческая личность», чем все Таны и Герценштейны, т.е. также только «разрушает», «громит» (секты и сектантство), как «громили» (поместья) эти евреи.

И везде у евреев не «сотворить», а «разгромить». Воистину «распяли», когда кто-то как-то «зашел к ним». Христос, конечно, не был евреем. Ничего еврейского.

Распять. Разорить. Довести народ и страну до нищеты и отчаяния: но это «ловкость» и 1000 «приспособлений», а не ум. Где же ум? Где еврей «строит дом»? Невиданное зрелище. Он «покупает» дом и «перепродает» его. Но как это бедно, и неумно, и ничтожно.

«Разорить русскую литературу» они смогли этими выкриками, этим шумом, гамом и всем шкловским неприличием: но разве это то́, что́ создать, напр., антипатичное мне стойкое и многолетнее «движение 60-х годов» с таким колоссальным общественным и умственным (пусть отрицательным) результатом. Это как «барочка купцов плывет по Волге», широкая, многохлебная. Замечательно, что у евреев ничего не растет и последовательно не развивается. Их дело именно афоризм, а не мысль. Сверкнуть, блеснуть и убежать (Гейне) — вот еврей. «Случай!» «Какое событие!» — вот почва еврея. Это именно «перетертая труха истории». То же, что неспешные «грекосы», живущие в деревеньках на Марафонской равнине (т.е. евреи-банкиры в отношении Библии).

Я думаю, что евреи искренно ничего не понимают (пример — Переферкович) в Библии и чистосердечно, напр., считают обрезание «суеверием» и «гигиенической операцией», — по какому-то темному инстинкту, однако, его удерживая. Но замечательно, что Мендельсон (философ в Германии) чистосердечно предложил, деловым образом предложил отказаться от обрезания, перестать обрезываться. Юдаизм, собственно, бережется в гетто, в темных необразованных слоях, в «презрении» (моральное гетто). Но «просвещенные» они все суть «Винаверы».

Вообще их отношение к русским, к русской литературе, столь бездарное и слабое, более наивно, чем страшно. Я думаю вообще, что преувеличивают, когда рисуют их страшными. Лет 13—15 назад, т.е. около 1900 года, евреи, живущие в Лондоне, в тамошнем «гетто», поколотили русских молодых «эмигрантов» за насмешки над еврейской обрядностью и субботами. Над самым «размножением» евреи смеются, когда фактически и инстинктивно еще очень размножаются. Но ведь «грекосы» говорят «на языке Агамемнона». Дорошевич мне говорил, что в Бостоне (Америка) евреи-эмигранты курят папиросы (у всех со штемпелем «Бакунин» и с его портретом на мундштуке. Вообще «жидки» — «отличные русские» и принимают и чистосердечно увлечены всем самым глупым русским, самым пошлым русским. «Винавер, Бокль, но глубокомысленнее всех их Шелгунов».

Таким образом, страшное и разрушительное их действие на русскую литературу происходит от пошлости их, от слабости их, а отнюдь не от того, чтобы они «заразили ее ложными идеями». Никаких ни ложных, ни истинных «идей» они не принесли и вообще никаких идей. Социализм пришел гораздо раньше их, — социалистом был уже Белинский, когда «еврей» и на горизонте не показывался. Они примкнули к этой до них явившейся пошлости как космополитической и красной, «разрушительной». Примкнули в социализме к «распни его», — как вообще в Европе примыкают к разрушению, не понимая Европы и не имея сердца — полюбить ее.

Что касается знаменитого «банка», то ведь и это есть «на-фу-фу» экономической жизни страны. «Русский для внешней торговли банк» (на Морской) в этом году через Киевское свое отделение скупил все сахарные наши заводы и перепродал англичанам (синдикату английских капиталистов): операция, давшая этому еврейскому банку (Рафалович, Кестлин и др., все евреи, главы) такую «заработную плату», что, говорят, директорам его было выдано «годовых наградных» (тантьемы) по 100000 руб. на нос. Великолепно, эффектно, но именно афоризм, а не система. Они сделали скверное русское дело, передав сахар в английские руки и к английским капиталистам и синдикату. Но это именно вечное «распни его», вечное и извечное их дело, выше и шире чего они ничего не могут. Что такое «подло перепродать» сравнительно с колоссальным и действительно творческим трудом завести «все сахарное дело», сахарные плантации и сахарные заводы. Да «Терещенко» один поворотил больше умом, сотворил больше и волею, чем весь этот «Русский (?!!) для внешней торговли банк» со своими 5 архимиллионерами— евреями-воротилами.

Курбатов в Нижнем (хлебная торговля), Морозовы в Орехове-Зуеве, Хлудовы (где-то на Московско-Смоленской ж. д. фабрика) — это уже не «скупщики чужого труда», маячащие на чужой бедности, на чужом пороке — поджидающие слабого, алкоголика и вырождающегося и обирающие его, и хоронящие его. Еврей страшен только там, где другой слаб, и вся их мировая роль вращается в круге «чужой слабости» и за черту этого круга перескочить не может.

Не боюсь их: не боюсь и не боюсь. Не бойтесь их, люди. Это трусы и обирают только слабого, пьяного и порочного. На сильного они напасть не смеют.

И литературу они съели потому, что это уже до прихода их была не литература Белинского, Грановского, Погодина и Аксаковых, а «кой-кого». Они съели сорные травы ее, когда вся пшеница свезена в амбары. Когда «лето Господне» кончилось и хлебы вымолотили.

* * *

Отношение социализма к государству, народу, планете, облакам такое же, как commis voyageur’a к гостинице, где он остановился. Он спрашивает с планеты обед, сухую комнату с отоплением, чистоты. Чтобы прислуга была на месте, самовар вовремя и к вечеру «коридорную девушку». И чтобы все это было недорого. Непонятно, откуда бы тут «Богу взяться».

И когда он выходит в город, он с изумлением видит, что люди идут в Церковь, что звонят в колокола, — и из лиц многие радостны, а некоторые грустны.

— Что́ это и к чему?

Это недоумение чистосердечно, как многое в нем; и «его» вытекает из «всего» у него, как наша религия вытекает из «всего» у нас.

Мы живем в домах, имеем жен и детей, у нас есть царь и отечество. Не будем сердиться на него, а он на нас... пусть как знает.

(Иванов-Разумник в окрике на Философова: «Все религии прошли», «христианство кончилось»)

* * *

...вечное Солнце течет в моих жилах.

И томит, и зовет.

И наполняет счастьем.

...вот отчего я пишу.

~

И земля и грязь здесь.

И холод.

(на обороте корректуры)

* [113] *

Всегда нужно помнить «12-го» среди Апостолов. Что́ это, — предсказание, предостережение, что «между ними встретим и Иуду, который предаст Меня»?

Если предостережение?..

«Вот он поставлен и избран, и не знает никто, что он Иуда, — и даже сам он о себе не знает, что творит злое. И тогда, когда все кончится, — пойдет и удавится».

«Все кончится» — это смерть. «И отойдет в геену». На церковных изображениях Страшного Суда видны эти головы в митрах и облачениях, горящие в адском пламени.

«Претерпевши до конца — тот и спасен будет». И нам указано терпеть, переносить, не волноваться, не раздражаться и все-таки не отделяться от стези Господней.

Секты, ереси. Как это нехорошо. Злоба. Из злобы не родится винограда.

И когда около плеча стоит Иуда, да еще безграмотный, — опустим ниже глаза и ничего не скажем. И только в сердце прошепчем: «На этот час дана власть ему предать Господа на мучения».

(к спорам об «Имени Иисусовом» и в мыслях о московских славянофилах)

* * *

«К банкирше (еврейке) введен был 3-х лет внук. Она спросила его:

   —  И что́ ты кушал сегодня?

— Я, бабушка, кушал немного икры и землянику (зимой).

И все восхищены, что он уже в три года знает самое лучшее и дорогое.

Помолчав:

И это люди, которых души — самые мелочные и глупые, все едят самое дорогое, ездят в экспрессах.

Я бы взорвала экспресс: потому что погибнет самая гадость».

(Евг. Ив-на, подойдя к столу; июнь 1913 г.)

* * *

Да ведь есть в самом деле, есть загробное существование, бессмертие души и Бог...

Тогда...

Что́ тогда?..

А не более и не менее как «глупость все», наша литература (даже и с Пушкиным), цивилизация, культура, гимназии, школы, университеты, «речь в Думе» и «смена Коковцева»...

Ведь тогда...

Господи! Неужели есть?..

Ведь тогда ничего нет, «нашего», «глупого». Ибо все «наше», — решительно все, построилось и рассчитано в твердой уверенности, в абсолютной уверенности, что этих трех вещей —

загробного существования...

бессмертия души,

Бога

— вовсе нет!

Господи, которое же есть...

Господи! Господи! Неужели Ты есть?..

Но Ты — радостней всего мира. И как я хочу, чтобы (уж легче) мира не было, а был Ты...

Неужели?..

Какое колебание. Если Ты. то, конечно, ничего не надо. Ибо кто же, обладающий державой, поднимает гривенник.

Посему такая радость думать о Тебе. Тебя нет: но почему же думать о Тебе радостней всего на свете, — самого бессмертья, самого загробного существования радостней...

Есть ли?..

Нет ли?..

Но если бы сказали: «Так-таки решительно — нет», я захотел бы сейчас же умереть.

Какая странность...

Танцовать ли?..

А ведь мы с Богом все затанцуем. Если Бог — то как не танцовать. Не удержишься.

(июнь, 1913)

* * *

Человек, на которого никогда не взглянул Бог. Какой-то специфически безблагодатный. Бессветный.

Читает лекции. Начнет. Все расходятся (на вечере Полонского).

В печати подает государственные мнения. Никто не слушает.

Удивительно «не выходит» ничего. Не выходит судьба. Человек без судьбы. Странное явление.

Был демократ: демократы его не хотели. Теперь государственник и националист, но и эти не обрадованы его пришествием. Куда он пойдет дальше? «Вперед» и «назад» испытано, и я думаю, под старость он будет хищным клювом долбить себе злую могилу.

(из усилий Гофштетера обратить на себя внимание)

* * *

Укусы современности — те гвоздики, которыми вбиваются бриллианты в посмертную корону; хвала современности — тот укус, в котором растворяются жемчужины этой короны.

(11 июня 1913 г.)

И пусть корона эта — тлен и «ненужно», но все-таки современность может оглянуться на эту аксиому.

Современность должна быть скромна и плакать о себе.

•

* * *

Какое страшное, какое полное непонимание Толстым Евангелия (и Библии). Кусков о нем тоже говорил. Он извлек оттуда некоторые слова, «мудрые, как у Конфуция», вроде «непротивления злу» и «о жизни». «Бог есть жизнь». И вооружился всеми комментариями, «прочел всю ученость».

Но он не имел умиления.

Кажется, есть Икона Божией Матери «Умиление». Вот у Т. совершенно не было той частицы души, которая сотворила эту икону и которой эта икона взаимственна. «Умиленного» Толстого нельзя себе представить, и его не было иначе как «в умилении» через плечо книзу, «на моих крепостных» Алпатыча, Платона Каратаева и Митеньку (молящийся странник в «Детстве и отрочестве»). Поразительна зависть Т-го. и зависть к такой мелочи и суетной стороне, как «ступень иерархической лестницы». См. изображение кн. Барятинского в «Хаджи-Мурате». Он только дурак, хвастун и трус. Тоже — Николая I там же: он посмел нужным и сатирическим изобразить «такое важное событие», как что Государю нравилась придворная дама и «на этот раз не удалось». Так что можно подумать, что Россию сделали, «сколотили» (как плотник дом) и сшили 1) ухаживатели за дамами и 2) играющие в карты (Барятинский) трусы и болтуны. Вообще как только Толстой касается яруса под собою — он ненавидит, и, в сущности, полотно его живописи везде здесь есть клевета. Это — зависть. «Мудрость» и добродетель людей начинается только с «таких же, как мы», «не выше меня, Толстого», — с Ростовых, Болконских, Левиных; но нигде нет добродетели и мудрости в стороне от меня (ученые, славянофилы) и особенно выше меня.

Но тогда как же произошла Россия? Это так же, как у Гоголя и Щедрина. Здесь Толстой не стал выше трафарета русской литературы.