Т. е. революция отчасти шла, конечно, «азефовским порядком», т.е. через полицию, но главным образом это была «решенная кампания» уронить русские ценности и за бесценок скупить их. Что́ же тут Мякотин и Пешехонов страдали.
Конечно, они страдали «честно», но, я думаю, Горнфельд получил, кроме «идеальных ценностей», что русских много перебито и повешено, и более осязательный куртаж.
Боже мой, Боже мой, Боже мой. Бедная моя родина, бедная моя родина, бедная моя родина.
Никогда не слыхал. 1-й раз. Он сказал «официально известно», и я проставляю полное имя: Грибовский.
Это было время, когда и я на 18000 нажил в 11/2 года 8000 (не понимая, что́ делается, нечаянно). Что же нажил Лионский Кредит, который мог завести on call[92] на миллиарды. Конечно, он мог бросить 10 миллионов, и все банки Европы (евреев) 500 миллионов, чтобы через 2 года получить через продажу повысившихся ценностей до 10 миллиардов.
Вот у меня: продав закладные листы на 18 000, купил:
Купил Продал
листов, а остальные через «открытие оп саИ’него счета», когда Нелькен объяснил мне, что такое это: т.е. что можно, «имея денег 5 тысяч, купить бумаг на 15 тысяч». При этом я действительно в глаза не видел 10 акц. «Самолета», 4 акц. 1-го России, стр. о-ва, 4 акц. «Пароходства и торговли», а честно записал у Нелькена «приказ» — «прошу купить для меня». Это было вначале, когда собралась «законопослушная 3-я Дума».
Если «законопослушная», сообразил я, то земельные акции во всяком случае не будут дальше падать. На доход же с закладных листов (41/2%) дети мои на 18 000 никак не могли жить, а с акций (8% дохода) уже могли, хоть перебиваясь, жить. Так «соображал» Розанов: но я думаю, Лионский Кредит соображал немного живее Розанова. И знал все то, что и он.
Так вот как делается история. Банкиры прекратили содержания революционерам: и голодная революция умерла.
Ну, что́ же Мякотин и Пешехонов? Что подводящий глаза к небу Короленко? Но ведь уже Мережковский-то с Философовым, конечно, понимают эту механику?
* * *
30 сентября 1913
На куртаге изволил оступиться
Максим Максимович...
Упал он больно, встал здорово.
Вот уж поистине Авраам, когда упал на спину: то́, пролежав три дня (обычно после обрезания «болен» три дня и лежит), встал на 3000 лет «здоровым».*
(за молоком после бани)
* * *
Без книг и разумения все-таки нельзя. Уже потому, что все идет к нам из древности, а древность только и может сказать нам или мы только и можем услышать ее — через книгу.
Поэтому выступление против «книги» и «учености» полуученых наших монахов, становящееся столь дерзким, — попирание ими духовных академий, — имеет нечто безумное и притворное в себе. Книга им просто «не удалась», и они возненавидели ее. Они хотят все взять или свести хотят всю церковь к молитве, обычаю и традициям. Положим, — величаво и сильно. Но кое-что надо просто знать, и без знания не обойтись.
* * *
Как все лакейски вышло. Из-за куста, когда вечерело, и убежали. Разыскивали «как скрывшихся». А говорят, во главе стоял дворянин. Да я вышел «из последней бедности» костромской и взял бы открыто застрелил в «овалом зале», где я его видел раз сидящим на стуле и разговаривающим. Крупный рост. Борода клинышком, как вообще у еврейских банкиров. Жесткое бездушное лицо. Публика спускалась в эту залу. И можно было просто вынуть что нужно и застрелить, и никакой суд не посмел бы осудить: ибо я защищал бы или мстил за тех бедных перепуганных помещиц, на которых негодяй поднял огонь и дубину (в интересах своего банка).
(Герценштейн: мне принесли продавать французские книги помещицы, которая с ума сошла от страху при погроме)
* * *
Сентябрь 1913
Девство добрачное, непременное девство, с жестокостью требования его, — только и объяснимо из «фаллического культа»: «принести на жертвенник ему непорочное, чистое, недотронутое, без пятнышка». Требование этого девства, напр., со стороны родителей («согрешившую дочь купец выгоняет вон из дому»), — требование его в древнейшие времена, — взято народом патетично, страстно и исполнялось с какой-то любовью, хотя жестокости подвергались собственные дети. Вот эту патетичность нельзя ни из чего объяснить, как из внутреннего у каждого, безмолвного у каждого, тайного решительно всяким родителям, «культа будущего зятя», — неведомого, невидимого, но который непременно будет, придет откуда-нибудь, «будет послан Богом» (история Товии, сына Товита) в древнем культе фалла: и девственница готовилась ему как непременная жертва Непременному. Что же у нас теперь, когда официально этот культ исчез и не называется? Теперь девство — «рудиментарный остаток» несуществующей системы мысли, — и выполняется он только у мужиков, и особенно у купцов, где жених и муж довольно «непременен». У чиновников, дворянства, разночинства, у мещанства и интеллигенции девство и вообще невинность до брака не имеет никакого смысла и основания, потому что никому не приносится в жертву, «оставляется при себе».
Здесь это есть чисто предрассудок, — и так понятно, — не феноменально, а метафизически понятно, — что casta virgo[93] стала переходить в demi-vierge[94] и даже в тайную кокотку. Если наши времена продолжатся, — от чего да сохранит Бог, — мы будем наблюдать массовый переход интеллигентных девушек в проституцию; массовый и, может быть, бурный, всеобщий. Настанут годы, когда плотина прорвется и воды хлынут. Вот тогда придется вспомнить о культе фалла: потому что один мотив — «сохраните себя невинными для него же» — «повысьте качество свое, повысьте достоинство свое», а то́ «куда же вы идете грязными, мерзкими» — сможет вернуть девушек из проституции и восстановить опять общественную и народную чистоту. Ибо с тем пафосом, с каким даже проститутка теперь «прихорашивается» к вечеру, одевает лучшее пальто, кладет цветок на шляпку, «все тратит для костюма» (тоже своеобразный культ фалла, отнюдь не один только заработок, — ибо столько и не заработаешь, сколько потратишь, «влезая в долги»), — с этим же пафосом они будут лелеять, питать, украшать свое девство, до огня и наказаний, — потребуют не только «побивающих камней» на себя, но и омовений... И, словом, потребуют всех §§ осязательного и религиозного «культа девства» как «полового жертвоприношения». Невинность может восстановиться: но лишь в культуре и при религии, которая потребует и обеспечит каждой мужа с первым у нее расцветом пола.
Невинное девство. Неопытное. Слепое.
Но глаза раскрываются, бутон налился: тогда подавай мужа.
«Нарушение девства» будет непременно мужем, и только им одним.
Но «муж»-то будет приходить, как только созрело девство.
«Прелюбодеяния» не будет, а только одни мужья. Когда мужья-то будут непременно у всякой — свой. Это «буди! буди!».
* * *
Сент. 1913
А окурочки-то все-таки вытряхиваю: не всегда, но если с Уз папиросы не докурена. «Надо утилизировать» (вторично этот табак выкурить, вместо свежего).
Отчего это? Вырабатываю 12000 р. в год, и, конечно, «не нужно».
Старая неопрятность рук (они у меня неопрятны), и, пожалуй, «сие творю в воспоминание детства» (серьезно).
Отчего я так люблю его (детство)? Такое дождливое, тягучее, осеннее детство?
Люблю.
(перебрав в пепельнице окурки и вытряхнув в коробку свежего табаку)
* * *
Сентябрь 1913
Иногда что-нибудь грязное мучит душу. Не опасное, не вредное (никогда) (кому-нибудь), а грязное. Оно не влечет,*не нравится, неприятно
даже. А «навязалось» и не отвязывается. Так одна очень грязная мысль мучит меня лет 10. Смешная, забавная, «и вообразить нельзя». А мучит. Смешные мы и жалкие. «А так умен». Ничего не поделаешь.
(на Гороховой по делам)
* * *
Сентябрь 1913
«Уважение к Государству» и «верность Престолу» должно выражаться не в том, что вы «метете бородами пол» перед обер-прокурором и любите получать ордена, а во внимании к нуждам населения, именно в той части этих нужд — которая до вас относится: семьи и брака, и — в согласовании закона о браке с нуждою времени.
(архиереям)
* * *
1913, сентябрь
Ну вот и папочка нашел лесного зверька «по образу и подобию своему». И, задерживая смех «от пупика», я прошептал про себя:
— Voila mon portrait pas materiele mais intime et psychologique...*
— Кто-то y плеча сказал:
— Et exclusivement adopté pour «Ouevres complète» de Basile Rosanow?..[95]
Я сказал:
— Oui***.
* * *
1913, сент.
...что́-то мне отдаленно кажется симпатичным в Елиз. Кусковой. Что́-то говорит, что она не Войтинский, не Петрищев, а вроде Богучар— ского (замечательно симпатичный человек, — похож на Каблица). После Якубовича, об отсутствии знакомства с которым я оч. сожалею, она и Богучарский последние симпатичные точки на левом горизонте. Судя по портрету, Плеханов нисколько не интересен.
Богуч. кажется немного курносый. Волосы «так» (не причесаны). Пиджак. От него я услышал поразительное слово:
— Не жизнь, а жития (т.е. у революционеров).
Он сказал его, откинувшись на спинку дивана и как бы себе под нос. Не важно, что это, м. б., ошибочно (и иллюзионно): но эта его вера в них меня поразила, и она б. трогательна и прекрасна.
Ах, если бы они любили Пушкина и ставили свечи в церкви.
* * *
...жена министра. Пришел попросить о назначении К-му чего-нибудь вместо 40 рублей. — Живут в той же квартире, как до министерства. И одета она чисто, но так же скромно, почти бедно, как моя Варя. Я даже удивился: около ног так бедно, точно юбок нет. Некрасиво.
Комнаты большие, но и всегда были большие.
Между тем внучка Морозовых, «тех самых, которые». Знает греческий и латинский язык. Очень образована. Бывало, всегда с детьми в Таврическом саду (т.е. дети не с бонной, а с матерью).
Эта несчастная наша демократия воображает, что существо министра состоит из трех вещей:
1) ест на золотых блюдах;
2) спит, развалившись на постели, до 11 часов дня;
3) не женат или, во всяком случае, имеет шесть любовниц;
4) для содержания их обворовывает казну и обирает мужика.
Несколько таких министров образуют «Совет» и «вот — правительство».
Но ведь это сон волка в мерзлую ночь о том, «что́ за́ морем». Тут ни географии, ни истории.
Много рассказывала о Морозовых, которых знает как близких или дальних родственников, мало или хорошо. О милом Давыде Ивановиче (поддерживал «Русск. Обозрен.», †):
— О нем говаривал (кто-то из родных), что он за всю жизнь не сказал ни одного умного слова и не сделал ни одного глупого поступка.
Давыд Иванович (лет 15 назад — глава Морозовской мануфактуры) действительно говорил односложными словами и даже почти вовсе не говорил. Он был крупного роста, и лицо у него было очень некрасиво, — по устройству нижней челюсти и небольшого, крючочком, носа напоминавшее голову осетра. Но вот черта удивительного его благородства и тонкости:
У Ш. была женщина, долгие годы с ним жившая (гражданским браком, церковный был невозможен). Она беззаветно его любила, ценила выше небес, считала ученым и все «ставила Хомякова вверх ногами на полки» (шутка Рцы), — т.е. не понимая в литературе и славянофильстве. Потом Ш. с нею дурно поступил: оставил для «блестящей женитьбы», за что был жестоко наказан Богом (жена его не любила, издевалась над ним и на каждом шагу изменяла, — не скрывая даже). Но это в сторону. Раз Давыд Иванович заехал в его бедную квартирку, и так как Ш., вероятно, был ему должен и «еще просил на издания», а кстати и делал разные глупости и фантазии, то Давыд Иванович и пошумел на него, т.е., вероятно, зычно изрек несколько односложных порицательных или наставительных слов, может быть, нечто вроде «дурак, братец мой», на что, конечно, имел право.
Вдруг из-за ширм выбегает «вся в нервах» эта его, положим, Наталья Ивановна и набрасывается на Морозова:
— Как вы смеете С. Ф-чу говорить такие слова и таким тоном! Вы необразованный купец, и нам ваши миллионы не нужны. — И пошла и пошла. Отпустила.
Все уже кончилось. Эту верную «любовницу» я никогда не знал. Ш. был уже блестяще женат. Но из тех немногих встреч, какие я имел с Дав. Ив., всегда он, бывало, вспомнит эту Наталью Ивановну, и эту ее горячую защиту мужа, и как она «как курица бросилась на меня». И всегда говорил вслух Ш., что Бог его накажет, что он ее оставил.
Ш. смеялся.
Вечная память Д. И-чу.
* * *
1 октября 1913
— Мои ошибки так же священны — как мои правды, п. ч. они текут из действительности, а действительность священна.
* * *
2 октября 1913
Жидки могут удовольствоваться, что за ними побежал Вл. Соловьев, но Розанов за ними не побежит (пробовали «обмазать»). И они знают, что Розанов есть первая (кроме апокрифов) умственная величина своего времени. И что эта первая величина — не с ними и от них осталась независима — это (для будущего) есть исторический факт и свои плоды сделает, т.е. сохранит или сделает движение к сохранению «своего лица» у русских.
Теперь у всех русских «перекосило морду» на жидовскую. Все немного Бейлисы («он интеллигент», писали о нем). Фигура мешочком, что-то подлое и вороватое в фигуре, нос — губы — к «клюву» (клюет голубку коршун) и «рабочий вид»: социалист, убийца и вор.
Жидки старой вековой мудростью, мудростью от «Иисуса семя Сирахова», знают, что всякий человек есть самолюбец, что всякий человек былинка на один день и в нем так мало БЫТИЯ, что он, как нищий, просит его еще, т.е. просит славишки, просит признаньица, просит из— вестнишки: и на эту малость его бытия, малость в нем бытия, они отвечают надбавкой, «притекой» (на караваях сбоку) и говорят, что он значительная величина, что его все видят и об нем думают: «Вот и Янкель тоже думает о Вас, как и я, Горнфельд» (Амфитеатрову). Ну, тогда любой человечек начнет распинаться за жидов: