«Философов, который выобрезался...»
Нет: «сын действительного тайного советника, всю жизнь существовавший на казенную пенсию, который выобрезался?..»
И понимаю, и не понимаю.
(8 июня)
* * *
«Симпатичная молодежь» все преуспевает. Один, год назад, с 1/2 часа не уходил, не столько даже прося, сколько прямо настаивая, чтобы я внес за него 40 р. платы за ученье («недохватка»). Он был величиной с печь, и ему 24 года, я маленький, и мне 57 л. Совсем недавно другой просто написал мне: «Нахожусь в таких-то обстоятельствах, жену отправил в Самару: пошлите ей (никогда не видал) 40 р.».
Если столько у меня просят, сколько же у Суворина просили?! Видал письма — и он все удовлетворял. И ни один, когда он умер, не прислал телеграммы, письма: «Он мне помог, — вечная ему память!»
Вообще «симпатичная молодежь» — в высшей степени симпатична.
«Молчи! Мы — не будем тебя читать!» Господь с вами, господа, — и не желаю. Вы не рожь, а спорынья.
Ни — мысли, ни — труда. «Одна молодость». Ну, так я же и говорю, что вам давно пора жениться, т.е. утилизировать свою «молодость» единственным хлебным для отечества способом. И, «женясь», пожалуйста, не читайте никаких книг. Только отвлечение сил на сторону.
(21 июня, Сахарна)
* * *
Вовсе не радикализм враждебен мне (я сам радикал), а формализм (теперешнего) радикализма, радикальные «одеяния» на людях...
Которые представляют внутри себя просто ничего.
Радикализм, социализм более не природа.
* * *
Проблемы Родзевича
Купил все, как он велел: бумаги глянцевитой по 2 коп. за лист, сделал тетрадку из 3 листов и обернул наружные листы ее в обертку. И написал: Проблемы по геометрии ученика IV класса В. Розанова, — начертил черточки и выставил формулы, все, как показал сделать на классной доске Родзевич. В левом квадратике:
Проблемы
в среднем наибольшем — чертеж (2 треугольника). В правом —
доказательство.
Красиво. И я залюбовался.
Штейн взглянул и спросил:
— Ты что́, Розанов, сделал?
— Проблемы Родзевичу.
Он взглянул на такого же, как сам, шестиклассника и сказал, пожав плечами:
— Посмотри, какой дурак Розанов. Он думает, что сделал «проблемы Родзевичу».
Я смотрел с недоумением. Тот улыбнулся.
Через минут пять:
— Купи завтра, по 5 коп. лист, 3 листа. И принеси мне. Циркуль и транспортир и тушь у меня есть.
Завтра я сделал все и отнес к Штейну. Он жил у Шундикова (надзиратель) наверху.
Он взял и молча положил. Я не спрашивал, что́. Через 3 дня он меня позвал.
- На́ тебе, Розанов, проблемы. А свои порви. Это не проблемы, а дерьмо. Я дотронулся. Он:
- Осторожно.
Т. е. «осторожно отворачивай, смотри». Осторожно я отвернул послушный лист в обертке и обомлел.
На чудной толстой атласной бумаге изумительной тонкости и ровности линии были проведены, и нигде в линии не было утолщения (нажима), и ни одна линия не была толще или тоньше остальных. И как линии — были этой же толщины буквы а, b, с, А, В, С в «проблемах» и «решения».
— Осторожно, осторожно, — сказал он, видя, что я складываю (закрываю) тетрадь.
Завтра я и прочие ученики подали тетради Родзевичу. Он был маленький и гадкий. Поляк, в шарфе на шее. Он фыркнул в шарф толстым носом и сказал: «Хорошо». В фырканьи было удовольствие и одобрение.
Все тетради он связал пунцовой лентой. Унес. И мы больше их не видали.
Долго я думал, что и зачем. Потом старших классов ученики объяснили:
— Если будет ревизия, приедет Попечитель округа или Помощник попечителя, — то у Родзевича он тоже перед посещением урока спросит: «Как у Вас занимаются?» И он вместо ответа подает
Проблемы
учеников IV класса
Нижегородской гимназии.
Попечитель увидит, что «Проблемы» сделаны, как ни в какой гимназии всего учебного округа, пожмет ему руку, поблагодарит за прилежание в занятиях с учениками и всегда будет думать: «Какой серьезный и талантливый у меня преподаватель математики в Нижегородской мужской гимназии».
* * *
Образовался рынок.
Рынок книг, газет, литературы.
И стали писать для рынка. Никто не выражает более свою душу. Никто более не говорит душе.
На этом и погибло все.
* * *
Чуковская (еврейка, симп.) на вопрос мой: «В чем суть еврея?» — долго молчала, и на повторение — опять молчала, и еще на повторение, опустив голову, проговорила:
-Ум.
(судьба литературы)
Перед этим разговор был о Богоразе (Тан), и она говорила, что «он умнее всех их» (сотрудников) в «Совр. мире» (или где это). Горнфельд (Горнфельдишко) тоже «умнее всех» в «Русск. Бог.» (называл мне всех их — темными невеждами).
Но печаль евреев состоит в том, что Розанов еще умнее евреев. Я знаю все, что знал «отец их Авраам». И их роль около меня — грустное молчание.
* * *
У социалиста болит зуб.
«Вне программы...»
И бегает, бегает по комнате бедный социалист, стонет, зажимает щеку рукой, берет в рот то́ холодной, то́ теплой воды, и всех окружающих ругает, и совершенно не замечает, что совершает ряд поступков и в себе переживает ряд душевных движений вне предвидения Маркса и Лассаля.
Меня же мутит и отчасти смешит эта непоследовательность его или то, что Маркс и Лассаль «при всем уме» все-таки не все предусмотрели. И я говорю:
— Друг мой, социалист! Это что́ — зубная боль — настанет еще смерть, настанут раньше ее дурные и неспособные дети, настанут болезни и потеря жены.
— Потеря жены — все равно — возьму другую, — делает он «программную поправку».
— Ах, друг мой. Вот если рак голосовых связок — никакая «программа не поможет».
* * *
Да, променяю я Государя своего на повестушки Айзмана в «Русск. Бог.»!! Подставляй карман.
«Мрачного террориста вели в тюрьму, но сердце его было исполнено любви. Он говорил в себе: «О, люди, если бы вы знали»... «И ты, Кира, неужели ты меня забудешь».
Очень интересно.
* * *
Государи терпели. Государь наш чувствовал во время японской войны кой-что другое, чем Короленко.
Вообще государи терпели, этого никак нельзя забывать. Государствование есть терпение.
И мы, подданные, должны быть с «терпением государевым». Помогая ему трудом, сочувствием и пониманием.
Хочу быть «подданным» больше, чем «гражданином». «Гражданином» совсем не хочу быть. «Гражданин» есть претензия, выскочка и самомнение. А я русский.
Я грешен, вот почему я люблю Государя.
Я слаб и хочу «лежать за спиной у нашего Царя». Он — стена. Защита.
— Я рад, потому что это от Государя; не тому, что это хорошо или дурно, но тому, что от Государя.
Вот мой ответ, — интеллигента, писателя и университанта (учился в Унив.).
(утром рано встав) (в ответ «мотивам литературным»)
* * *
Снять нарекание с оплодотворения человеческого — на это уложена У2 моей литературной деятельности?
Скажут: «Напрасно; никто на него и не нарекает, когда оно творится надлежащим человеком, именуемым мужем, с надлежащею женщиною, именуемою женою, в надлежащее время, именуемое браком, с надлежащею целью — именно для произведения сынов отечеству и дщерей церкви. Брак установлен, и именно церковью: и кто на него нападает, тот противится церкви и будет ею побежден. О чем же вы писали 1/2 своей литературной деятельности?»
В самом деле, о чем? Но и церковь, и добрые люди могут понять, что было что-то «очень мало заметное», даже «вовсе не заметное», — что́ заставило меня забеспокоиться 15 лет назад и потратить столько чернил, нервов и времени на вопрос.
Почему это такое всеобщее молчание, т.е. всех равнодушие, к тому, что миллион лучшей мужской молодежи стоят под ружьем и это «ружье» заставило умолкнуть заповедь Божию о размножении, тогда как других заповедей, не только Божиих, но и «святых отцов» и «византийских императоров», церковь не уступала никакому напору государственной воли?
Посмотрите (исторически и у нас теперь) на вопрос о разводе, на вопрос о сокращении праздничных дней.
Почему это еще 500000 юношей, цветущих силами и здоровьем, в брачном возрасте, запрещены к браку, «потому что они учат логарифмы», и в сем случае уже не напор воли государства, но напор интеллигентной педагогики тоже заставил церковь «выдать ягненка из-под полы», дабы его съел волк. Почему ягненок-брак вообще выдается церковью и духовенством всякому, кто хочет откусить у него ногу, ухо, голову, хвост. Почему такое несберегание этого единственно «таинства» и только этой одной заповеди, как бы она перестала быть заповедью?
Почему в каждом городе, губернии, везде такое множество старых безмужних девушек? без детей, заботы, долга и обязанностей, присущих женщине?
И в параллель — почему ночные тени скользят по улицам и бульварам городов, шепча прохожим: «Кто меня хочет?»
Почему?
Почему?
Почему?
Почему безбрачен высший сонм церкви?
И, вступив в брак (член этого сонма), — уголовно наказуется?
Почему вступивший в брак не законодательствует, не управляет, а повинуется, как малолетний взрослому и (как) несовершенный совершенному и ученик учителю?
Почему «брачное состояние» есть «несовершенное»?
Почему?
Почему?
Почему?
* * *
Еще 20 лет назад, когда я начинал литературную деятельность, «еврей в литературе» был что-то незначительное. Незначительное до того, что его никто не видел, никто о нем не знал. Казалось — его нет. Был только один, одинокий Петр Исаевич Вейнберг, переводчик и автор стихотворений, подписанных «Гейне из Тамбова». Только 20 лет прошло: и «еврей в литературе» есть сила, с которою никто не умеет справиться. Через издательство, через редактуру, через книгоиздательство, — нельзя торкнуться ни в какую дверь, чтобы через приотворенную половинку ее не показалась черная клинообразная бородка, как на рисунках пирамид в Египте, с вопросом: «Что́ угодно? Я секретарь редакции Захаров. Рукопись? От русского? Перевод!!? Извините, у нас свои сотрудники, и от посторонних мы не принимаем».
Так русские (кроме «имен») мало-помалу очутились «несвоими» в своей литературе. В «Литературном Фонде» у кассы стали Венгеров и Гуревич, в «Кассе взаимопомощи русским литераторам и ученым» стал у денежного ящика «русский экономист и публицист» Слонимский. В «Русском Богатстве» принимает рукописи и переводы Горнфельд, и в «Современном Мире» — Кранихфельд (кажется, это не один и тот же).
* * *
— Ну, вот и «таинство» совершили над Львом Николаевичем, обвенчали его с Соф. Андр., и все. «Все честь честью» и «по закону» (Акулина во «Власти тьмы»),
А кончил почти как Анна (Каренина) — над головой коей поставил эпиграфом: «Мне отмщение и Аз воздам».
Поставил предостережением для живущих в «незаконной любви».
И брезжится мне, что «Аз-то воздам» стояло позади его головы, а он не заметил. «Бог... милующий праведных и грешных», говорил:
— О, фарисеи и лицемеры, судящие концы Вселенной и поднимающие камни побиения на ближних своих... Вот я спутаю умы ваши, и спутаю в петли шаги ваши, и покрою мглою очи, и очутитесь все, все на сам том месте, куда бросили камень»...
Остапово — «рельсы» повенчанного семьянина Льва Николаевича.
(на хохот Т-ва: «Хе-хе-хе! Анна Каренина и должна была так кончить, п. ч. она жила с Вронским вез венчания»)
У Герцена утонула мать. Он написал потрясающее письмо с изложением этого Карлу Фохту. Вся Европа сострадала страдающему Герцену.
* * *
Когда немец Шиллер и немец Гофман высекли поручика Пирогова, то он пошел было жаловаться начальству, но по дороге зашел в кондитерскую, съел два пирожка, один с вареньем и один с паштетом. Погулял. Успокоился. И уснул.
* * *
Есть люди, которые смотрят на христианство как на «последнюю честь» бесчестной жизни. — «Христос с вами! Христос с вами! Христос вас сохрани», — говорил мне с лестницы, прощаясь. И грустно смотрел мне в глаза глубокими красивыми глазами. Он «пришел и взял» невесту у глубоко любившего ее прекрасного человека, — но не столь красивого, — и взял около 50 т. приданого. И лег на нее и на это приданое, как бревно на живых людей, не обращая никакого внимания на жену и рождаемых ею, при его участии, детей. Все возился с просфирами, с лампадками и только туда и ездил или ходил, где можно было поговорить о Христе. Делать он ничего не делал и не способен был делать: какая-то лимфа в крови. Все его должны были везти, или нести, или тащить. Сам он — ничего.
И вот когда я думаю: отчего он всегда так говорил — «Христос с вами» проникновенно и страстно, печально и грустно, — то́ нахожу то́ только объяснение, что это было для него последним якорем, за который держалось его существование. «Ночлежка», «барон» из Горького. А теперь — жизнь, фигура и сложная натура из Чехова и психология проповедничества.
* * *
Два случая я знал, когда мужчина женился «на деньгах», — и оба кончились необыкновенным счастьем и полной любовью. Сегодня Михаил Андреевич (необыкновенно благородный эстонец, «Симонсон» из «Воскресения» Т-го) рассказал, что один друг его женился не только без любви, но девушка была ему определенно неприятна. «И теперь они так любят, так любят друг друга, что полнее нельзя». Я забыл спросить его, ради ли денег был брак. М. б., было приневоливание родителей. Другой случай известен. Человек со службой, но бедный, сказал и всегда говорил сам, как и родители о нем говорили, что «и думать нечего брать без приданого». Он познакомился «с приданым». Она была очень некрасива, особенно до брака. Близко к «урод». Но скромна, настойчива и очень «семейственна» (серия инстинктов). Муж и дети для нее точно одни населяли весь мир. У него — огромное «я», умен, железный характер. И он потом, заброшенный вдаль, ежедневно ей писал года два. И потом (когда вновь соединились) никуда ногой из дома.