Дальше идет рассуждение человека, глубоко вникшего, так сказать, в сложение религии, в древности — прежде всего, но и — теперь. Оно драгоценно именно потому, что пишет «наш брат», «современный человек», проходящий улицею рядом с «котелками». Пишет современник и проф. Троицкого, и проф. Покровского, и Грузенберга, и Карабчевского. «Наш брат», — но очень серьезный. Мне мучительно приводить слова его, но, что делать, — надо всмотреться в зерно мировых трагедий. Напоминаю, что автор пишет в печали, в глубоком горе о смерти родного.

«Плохо ли это? — спрашивает он и отвечает себе и мне: — Признаюсь, что еврей, вкушающий кровь, мне гораздо ближе не вкушающего, напр. Грузенберга или какого-нибудь -зона. Первые, вкушающие — это евреи, а вторые — жиды. Что же делать: религия по существу трагична. Адвокаты рассуждают так: «И иудейство чепуха, и христианство чепуха, и кровь чепуха, — стоит ли ссориться». А я скажу: «И иудейство — религия, и христианство — религия, и кровь священна и таинственна, и ритуальное убийство — великое дело». Но иудейству как религии противостоит христианство, — не как отмена всякой религии, но как высшая религия же, как преодоление убийства. Крови агнцев и козлов и крови Ющинского, — противоположены единожды пролитая и присно проливаемая кровь Господа Иисуса. А вечно не удовлетворенному внутренно убийству ритуальному противостоит единая и присная смерть Господа:

Агнца и Первосвященника. Христианство бесконечно сгущеннее иудейства и окончательно отвечает на законные (ибо «без пролития крови не бывает прощения», по слову Апостола) запросы иудейства; но иудейство непрестанно пытается удовлетворить свои запросы временными, и потому недостаточными, средствами. Хасиды по-своему правы, и их надо лишь укреплять в их мыслях, — чтобы они стали христианами. А ведь адвокаты — действительно враги человеческого рода, отрицатели всякой религии, — и условной дохристианской, и безусловной христианской!»

«Христианству как религии противостоит иудейство как религия же. Можно столковаться с каким-нибудь хасидом, но нельзя столковаться с адвокатом. Христианин понимает ритуального «Шнеерсона», но никогда не поймет адвоката. Ведь христианин знает, что «если кровь тельцов и козлов и пепел телицы чрез окропление освящает оскверненных, дабы чисто было тело», то кольми паче — «кровь Христа, Который Духом Святым принес Себя непорочного Богу»... (Поел, к Евреям, X, 13, 14). И еще знает христианин, что «всякий (еврейский) священник ежедневно стоит в служении и многократно приносит одни и те же жертвы, которые никогда не могут истребить грехов»... «Христос же, принесши одну жертву за грехи, навсегда воссел одесную Бога» (id., X, 11, 2). Кто же не понимает, что по всему Ветхому Завету льется кровь и что все там красно от крови? И кто не понимает, что Новый Завет весь в бесконечно более густой, святой, страшной и животворящей Крови Единого Безгрешного?! Отдела Бейлиса мне страшно, — не потому, что совершаются ритуальные убийства, а потому, что христиане до такой степени забылись, что совсем перестали чувствовать значительность идеи мистического убийства и священность крови. Евреи, если они не все стали жидами, должны понимать, что обвинение их в ритуальных убийствах есть признание за ними религиозного начала. Неужели им кажется более достойным слыть за паразитов без собственного религиозного содержания?»

«Но, конечно, правы вы, говоря, что нет резкой границы между Молохом и Богом Израилевым. А точнее, Молох — искаженный образ того же Бога Израилева. «Бог Авраама, Бог Исаака, Бог Иакова — не бог философов и ученых» (слова Паскаля), не «бог» — духовных академий и семинарий, не «бог» — газет и журналов. Этот последний «бог» — с именем, которое есть фикция, как в географии суть фикции — «экватор» или «меридиан»; такой «бог» не слышит запаха крови и не знает ее священности; такой «бог» не устанавливал евхаристии, не посылал Сына Своего на смерть, не сотворил «мужчину и женщину». Это — не Бог полей и лесов, а «бог» канцелярий и духовных консисторий. Я не знаю, кто он, но знаю, что ни Библия, ни Христос, ни пророки, ни святые отцы — все они говорили не об этом канцелярском «боге», — модели для наглядного обучения».

«Ужасна смерть мальчика Ющинского, — кто знает, быть может, св. мученика в церковном смысле. И заклатели его должны быть найдены и наказаны. Но, между нами будь сказано, пока есть такие манифестации мистического ощущения мира, какая произошла в Киеве, можно быть уверенным, что мир не совсем умер, не совсем выдохся, не совсем опозитивел и ожидовел. Борьба — так борьба. Но бороться с евреями — дело достойное, а с жидами — бррр... Смерть Ющинского — ужасная трагедия.

Но трагедия эта очищает мир и благодетельно опрокидывает то плоское и мелкое ощущение мира, в каком все теперь киснут. Может быть и нечто более ужасное: это когда трагедии в мире вовсе не будет, когда и евреи, и христиане станут жидами. Все кричат о «последнем ритуальном процессе». Если это будет так, то не покажет ли это, что и религиозные устои мира доживают последние дни; ибо те, кто существенно и в корне отвергают ритуальное жертвоприношение, неужели они могут жить христианами и исповедывать спасительность Христовой смерти на кресте?»

«Вот те мысли, которые мне хотелось написать вам. Усталый и занятый, я не сумел выразить того, что хотел: смущения трагичности и непостижимости мира и высшей разумности всего в нем совершающегося. Целую вас и привет всем вашим».

Мне очень совестно, и я очень извиняюсь перед корреспондентом за напечатание письма его, — по-моему, имеющего величайшую ценность в киевском процессе. Непосредственно, «в усталости» написав письмо, он «бросил на бумагу» клоки мыслей, чувств, ощущений, которые для всего необозримого общества, живущего «уже по-американски», показуют бытие того «моря соленого», где плавают совсем иные рыбы, чем какие плавают в нашей пресной житейской водице. «Мертвые души» Гоголя не приносят жертв; и эти «мертвые души» одни судили процесс и естественно отвергали самое зерно его. Но есть иные моря и иные души, — которые хотят причаститься «в жизнь вечную» даже Святейшей Божией Крови и Святейшего Божья Тела. Все это не понятно для Грузенбергов и Левиных, для гг. К. Арсеньева и корреспондентов газет. Им не понятно уже ничего в христианстве, в церкви, в литургии; да они и не бывают никогда за нашей обедней. У нас, где все ветхозаветное отменено и изменено, где все заменилось «Кровью и Телом Спасителя», — т.е. Бого-человека, естественно нет и быть не может человеческого жертвоприношения. Но столь же естественно и неодолимо в религиях «до нас» есть и должны быть жертвоприношения вообще, и между ними как глубочайшая и высшая — человеческая жертва. Христос, указав и заповедовав вкушать Свое Тело и испивать Свою Кровь, не имел заменить Собою «кровь тельцов и козлов», а именно — Он спасал в будущем человеческую кровь и тело, отменив навсегда человеческую жертву, вероятное зерно тайнейших частей иудейского культа. Это «пугает», но это «есть». И смерть «пугает» нас, но все мы умираем. Драгоценное письмо удвоенно драгоценно, как написанное в смертной скорби. Нам Христос дал «воскресенье»: вот у иудеев, вероятно, и брезжит мысль достигнуть не одного «очищения», которое достигалось «через кровь козлов и тельцов», а достигнуть будущего воскресения души за гробом — через высшую и священнейшую Жертву.

Всего этого рационалисты и позитивисты «не допускают», а мистика этого «требует». Есть такая душа, есть такие «особые рыбы», есть это «соленое море». Есть изумительный крот, «дышащий в земле». Посторонитесь, господа на улице: идет священная процессия древности.

Об одном приеме защиты еврейства

Один из наших бывших священников, с коего снят сан, «богословствует» о деле Бейлиса:

«Что́ истина всем этим господам? Что им ложь? Что́ им богохульство? Они объявляют себя христианами, объявляют православными и ссылаются на это православие как на основу своего национализма».

«Как будто еврейские книги — не наши книги, и Ветхий Завет — не наш Завет...»

«Как же теперь примирить христианские требования православия, истинного богопознания, с неистово-злобным выступлением против евреев, — выступлением, не останавливающимся даже перед хулой на Священное Писание, хулой на святой источник православия?»

Уже по чрезвычайной каше этих мыслей можно угадать, что говорит Гр. Сп. Петров. Он пишет эти мысли двадцать лет, и читатели его — кто верит — невольно должны думать, что И. Христос основал не Свою Церковь, а основал русско-еврейскую либеральную печать, коей вестником или «ангелом» послал на землю Григория Спиридоновича.

Можно было бы не отвечать на это, если бы строки эти не напоминали и не повторяли гг. профессоров наших духовных академий и даже некоторых духовных лиц, еще не лишенных, как Григорий Спиридонович, сана, — которые все пишут в этом же смысле, в этих же тонах...

Господа, опомнитесь: И. Христос основал не либерализм, а Свою Церковь. И чтобы основать Свою Церковь — Он должен был покончить и действительно покончил с Ветхозаветною Церковью. Каким образом священники и профессора духовных академий не видят того, чем наполнено Евангелие:

«Ваш отец — дьявол есть», — сказал И. Христос в глаза евреям.

«Вы — порождения ехиднины», — назвал Он их же.

Они Его распяли.

Каким образом духовные лица и их академические наставники не слышат этого вопля, проходящего через все Евангелие, — этой чрезвычайной борьбы с ветхозаветным строем, который и отошел в то, что в нашем законодательстве очень точно именуется «Моисеевым законом», а люди, держащиеся его, именуются «людьми Моисеева закона», до которого вообще нам дела нет, — и который уже в этой квалификации закона, отчужденной и далекой, низвергается приблизительно ни в какую религию, а — в обряд, для нас странный и чуждый.

«Люди Моисеева закона» — вот евреи; и все ветхое, кроме некоторых нравственных правил и заповедей, — для нас есть чужой и ненужный нам «Моисеев закон». Они свинины не едят — пусть. Они бедра не едят у быков и у коров — пусть. Они едят котлеты непременно без масла — пусть. Для нас это просто предрассудки, суеверия.

Собственно религии как духовного состояния, как идеального состояния — у евреев вовсе нет, а есть необозримей ежедневный обряд: как мыться, как кушать, как торговать. У них место религии занимает материальный обряд, материальные церемонии, материальные традиции («священство вещей»).

Да и понятно: все началось с обрезания — чисто телесного акта, — и завершилось в необозримое множество обязательных телесно-вещных мелочей.

Иисус Христос изрек о всем об этом — как о «пустом», ничтожном, ненужном. Обрядовый «Моисеев закон» Он наименовал как не пользующий душу и ненужный Богу. Вот переход от «Ветхого Завета» к «Новому Завету». Кто же может и смеет говорить о каком-то здесь единстве и общности, когда здесь все — в контрасте и, так сказать, за контрастность этого и умер Иисус Христос; дабы в Него верующие никогда не могли переступить через Его терновый венец и вернуться в эту — по нашим профессорам духовных академий и ех-священникам — «свою родину».

«Отец ваш дьявол есть», — вот слово Иисуса Христа евреям.

«Вы — порождения ехиднины», — и дело Ющинского, около которого они хотели удушить еще и мать (клевета на нее и заключение ее в темницу), показывает, как правильно поступал Христос, поражая в голову эту живую ехидну.

Так вот что́ указал нам Основатель Нового Завета: чувствовать евреев, пока они преют в своем «святом кошерном мясе» и «не едят грешного бедра» телятины или говядины, — чувствовать их и именовать их и относиться к ним как к «порождениям ехидны» и «детям дьявола».

Может быть, Григорий Спиридонович Петров и гг. Покровский (уволенный из Московской Духовной академии доцент) и Троицкий скажут, что кроме «русских националистов» судил о евреях неправильно и Иисус Христос?

Послушаем, что они скажут. Им предстоит выбрать между евреями и И. Христом; как «выбирал» это и апостол Павел, — и никто, решительно никто, не может после Христа избежать этого выбора.

Ибо Иисус Христос разрушил еврейское царство, и их кошерное мясо, и их не съедаемое ни за что бедро, и наполненный кровавыми жертвоприношениями так называемый «Второй Храм».

Не Он ли сказал:

«Камня на камне не останется».

А Петров, Троицкий и Покровский совсем без разума, с какой-то «кашей в голове», ремонтируют и воссоздают этот Храм.

Меня не очень поражало (привык), что они как будто не читали никогда ветхозаветных книг. Но я не знаю границ изумления, когда вижу, что они не понимают, о чем идет дело в Новом Завете, в Евангелии:

О разрушении «людей и дел так называемого Моисеева закона», о превращении их «из религии — в ничто».

— Дети дьявола! Порождения ехиднины!!

« —Распять Его! Распни Его!..» — «Отпусти лучше Варавву-разбойника, а Его не прощай». «И — кровь Его на нас и на детях наших».

Никогда не слыхали? Профессора, священники, чуть ли который-то даже епископ...

Ученая пава

Известен рассказ, хотя немного обижающий поляков, но такой остроумный, что его хочется привести ради литературного удовольствия. Нуждаясь в деньгах, один шляхтич принес закладчику кунтуш:

— Прими, па́не, кунтуш до заклада.

Тот рассмотрел внимательно и возвращает назад:

— Ce, па́не, не кунтуш!.. Се есть тряпка!..

Дворянин побледнел:

— Як тряпка??!!.. Се есть кунтуш звычайный пана Косцюшко!..

Тот, однако, отказался принять вещь знаменитую исторически, но не представляющую ценности сейчас.