Жидки старой вековой мудростью, мудростью от «Иисуса семя Сирахова», знают, что всякий человек есть самолюбец, что всякий человек былинка на один день и в нем так мало БЫТИЯ, что он, как нищий, просит его еще, т.е. просит славишки, просит признаньица, просит из— вестнишки: и на эту малость его бытия, малость в нем бытия, они отвечают надбавкой, «притекой» (на караваях сбоку) и говорят, что он значительная величина, что его все видят и об нем думают: «Вот и Янкель тоже думает о Вас, как и я, Горнфельд» (Амфитеатрову). Ну, тогда любой человечек начнет распинаться за жидов:
Евреи первая нация в мире. Евреи выдвинули Спинозу, и Спенсер тоже был сын еврейки Сарры. Евреи делают культуру и самые точные часы.
Ну их к черту. Единственно, что они сделали, — нанесли грязи на все русские улицы и «подделали» Пушкина (Венгеров), Толстого (издает Венгеров), Белинского (издает и «обрабатывает» Венгеров) и даже «один друг мой» — славянофилов.
* * *
октября 1913
Всегда мамочка скажет: «Не из дорогого материи». И так как ей, бедной, трудна была всякая «материя», то вытоворивала так красиво, как будто дело шло о фамильных бриллиантах.
(Васе куртку задумывает) (растет)
* * *
Коровы и собаки постоянно играются.
Хочется этого и человеку.
И пусть играется.
(за корректурой — «Возврат к Пушкину»)
* * *
октября 1913
Сто топоров за поясом. Лес рубим, щепки летят. Пни выкорчевали. Поле чисто.
Надо засевать. А зá поясом только сто топоров.
(наша история)
* * *
3 окт. 1913
Новоселов, — не поднимай нос.
Ты занял известное situation. Но всякое sit. «есть пыль в глазах Господних». И завтра будешь (можешь) сидеть не на стуле, а на навозе (т.е. м.б.).
(тон его открытого письма по поводу Гр. Р.)
* * *
Когда я читаю о «богочеловеческом процессе» (Вл. Сол.), то мне ужасно хочется играть в преферанс.
И когда читаю о «философии конца» (Н. А. Бердяева о кн. Е. Труб.), то вспоминаю маленькую «Ли», у нас на диване, — когда мы потушили электр. и я, 2 Ремизовых и она, залившись тихим ее смешком, решили рассказывать анекдоты о «монахах»!
Тут-то под. Ремизов и рассказал о «мухах».
(3 окт., за «Рус. Мысл.»)
* * *
Сентябрь 1913
Девство добрачное, непременное девство, с жестокостью требования его, — только и объяснимо из «фаллического культа»: «принести на жертвенник ему непорочное, чистое, недотронутое, без пятнышка». Требование этого девства, напр., со стороны родителей («согрешившую дочь купец выгоняет вон из дому»), — требование его в древнейшие времена, — взято народом патетично, страстно и исполнялось с какой-то любовью, хотя жестокости подвергались собственные дети. Вот эту патетичность нельзя ни из чего объяснить, как из внутреннего у каждого, безмолвного у каждого, тайного решительно всяким родителям, «культа будущего зятя», — неведомого, невидимого, но который непременно будет, придет откуда-нибудь, «будет послан Богом» (история Товии, сына Товита) в древнем культе фалла: и девственница готовилась ему как непременная жертва Непременному. Что же у нас теперь, когда официально этот культ исчез и не называется? Теперь девство — «рудиментарный остаток» несуществующей системы мысли, — и выполняется он только у мужиков, и особенно у купцов, где жених и муж довольно «непременен». У чиновников, дворянства, разночинства, у мещанства и интеллигенции девство и вообще невинность до брака не имеет никакого смысла и основания, потому что никому не приносится в жертву, «оставляется при себе».
Но, подходя к нам, они говорят: «Будьте без отечества», «будьте просто только людьми», «храните и культивируйте в себе просто человека», как делаем это «мы», бескорыстные и идеальные. И каждому русскому это кажется истинным и убедительным, ибо они не имеют видимого отечества. Он поддается их гипнозу и логике. И тогда его пожирает их странное «отечество». Их «кошерное мясо» и «мосол, которого они ведь не станут есть».
* * *
4 октября
Евреи в субботе, а прочие в других днях недели.
Вот их отношение к другим народам.
И причина их торжества и отделенности. «Гои» — это понедельничные люди, вторничные люди, средные люди, четверговые люди, воскресные...
«Мы же, святое семя Иакова, родились в субботу и существуем в субботу».
* * *
Разгадка Библии и иудейства начинается вовсе не с «впервые признали они Единого Бога» — как, расчесывая русые бороды, полагают православные богословы; а эта разгадка начинается с кошерного мяса и с ритуального убоя скота. Тогда откроется, что это язычество. И понято будет все разом, до «Песни песней», которая загадочно начинается поцелуями («Да лобзает он меня лобзанием уст своих»).
* * *
Псалмы Давида! псалмы Давида...
Да не в этом дело. А что они держат телячий мосол (бедро) в руках: и, морщась и мотая головами, не решаются с религиозным страхом от него откусить.
Почему?
Раввины сказывают: «Ибо Бог, когда боролся с Иаковом ночью, то тронул у него жилу в бедре. Отчего Иаков с тех пор стал хром».
Понятно у Иакова, но почему же у быков?
И у всех млекопитающихся, теплокровных «мы не вкушаем мяса бедра». Отчего?
В ту пору не различалась «жила» и «нерв»... У всех млекопитающихся, что знает человек по своему опыту, во время совокупления в его последний миг и оставаясь надолго впечатлением, происходит содрогание и неизъяснимое волнение в бедре.
И евреи почтили совокупления у всех тварей, отделяя бедро и не вкушая его. «Оно — Богу» (Израилеву), «Бог (Израилев) касался этого места во все время жизни животного», «коснулся бы в будущем у заколотого теленка»: и мы отлагаем его и не едим. Оно для нас священно, как заповедная область Божия.
* * *
октября, вокзал
Лавка. Комната большая. Полки тесаные. Но не насыщена товаром, как бывают все лавки от пола до потолка, а только товар занимает часть полок, большими пачками. Лицо хорошее, русское, средних лет. И говорит:
Вы человек образованный, и я вам достану и подам (табак и гильзы). А то утром пришел какой-то, — не умеет спросить вежливо. И я ему сказал: «Пошел вон».
Покупателю «вон»?..
Что́ же. Я с необразованным человеком не хочу иметь дела. У него деньги, а у меня честь.
Не знаю, долго ли проторговал милый русский человек.
Но вот такого не встретишь ни из вертлявых жидков, ни из аккуратно-вежливых немцев.
(в Москве, студентом, близ Храма Спасителя) (у кассы на вокзале вспомнил)
* * *
октября 1913 г. Глубокой ночью
Хоть бы кто помолился о душе моей грешной.
Все молчат (бегут мимо).
Церковь сказала:
Я помолюсь.
(прошло 1000 лет)
Но ведь это обратилось в шаблон?
Я поднял глаза. Старик вовсе без волос. Без зубов. Глупый и похожий на сумасшедшего.
Не разберу, что́ и шамкает. Кажется, ничего. Только все рукой машет и как будто — кадило.
Ты того. В горе. Так я помашу.
Всмотрелся. Совсем глупый дед. Глаза вытаращил. Явно ничего не понимает. И все кадилом.
Он поглупел.
Шаблоны.
У него сердца нет.
Он без души.
Дурак. Ха! ха! ха!
И, низко, низко наклонив голову, я стал на колени и поцеловал у деда руку.
Спасибо, дедушка, ты хоть рукой помахал, а те молодые даже пуговиц не расстегнули.
И я им не нужен, и они мне не нужны.
Махай, дедушка, махай. Стой и махай, пока Бог не возьмет твою душу. А возьмет он ее тогда, когда ему мира будет не жалко.
(когда дома все заснули) (6 октября 1913 г.)
* * *
7 октября 1913
Все общество покачнулось в сторону Невского. Еще пройдет несколько десятков лет, и все высыплет на Невский.
И дочери и замужние...
(впечатление в фойе театра) (7 октября)
* * *
Издательство «Пантеон», книгопродавчество «Капитолий» и двухнедельный журнал «Прометей»...
«Энергия», «Сила»... какая-то провокация всех имен и понятий.
Боги, герои, жрецы — все притащено в обстановку всеобщего бл...тва.
И душа вздыхает по Аракчееве, который всему сказал бы величественное:
Цыц.
(в фойе) (7 октября)
* * *
7 октября 1913
Устраните берега, и река разольется в болото.
Вот жизнь и история.
Река поила. По реке плавали. А болото только заражает воздух.
(«свобода» и «стеснение»)
* * *
8 октября 1913
Какая проклятая капля, папа. Не дает купаться.
И заботливо бежит сажень 20 на берег. Подымает белье и отирает нос. Опять у ног моих.
И все как следует. Приседает и делает попытку плавать. И все благополучно, пока, закрыв ладонями лицо, не окунет его в воду. Подняв из воды, опять раздраженно:
Опять капля. Проклятая.
И опять бежит на берег. И опять вытирает нос сорочкой. И опять возле меня.
Да я не понимаю, Верочка, что такое ты делаешь? И зачем бежишь.
Проклятая капля не дает купаться.
Какая «капля»?
На кончике носа. Все стоит, пока не вытру.
Так и ты вытри здесь, а зачем же на берег бегать. Устанешь. Далеко (отмель моря, Тюреево).
Я и вытирала. Но она опять, сейчас тут, пока не оботрешь рубашкой.
Я понял. Лицо мокрое, и со всего лица опять набегает капля на кончик
носа, хотя за минуту была стерта. Но, прибежав с берега, она немедленно окунывалась в воду лицом — и образовалось perpetuum mobile.
Ты, Верочка, как увидишь каплю, опять окунывайся в воду, все окунывайся в воду, а на берег не бегай. Устанешь.
Ничего ты не знаешь, папа, какая это проклятая капля и как мешает, точно щекочет.
* * *
октября 1913
Сколько я могу объяснить психологию Веры, — у нее нет представления о существовании в мире обмана, лукавства, фальши. Я теперь припоминаю, что она и в детстве (младенчестве) все брала патетично и прямо, думая, что вещи говорят свою правду, что люди говорят свою правду; это в высшей степени серьезно; а кривого нет в мире. Отсюда постоянно расширяются на мир глаза и страшно серьезное ко всему отношение, которое «третьему» (всем нам) кажется комическим.
Но в сущности это хорошо ведь.
От этого она со всеми расходится и неуживчива. Не слушает никого, и с ней «нет справы».
Все боишься, как бы она не сломила себе шеи, и это очень может быть. Мир лукав и бездушен.
Но если и сломит шею (кто это может предусмотреть?), она в всякой сломке не будет дурною. Это надо помнить.
* * *
октября 1913
Большой «пуд» все-таки я положил в чашу умственной жизни России. И это исполняет мою душу какого-то счастья...
И семья...
И юдаизм...
И язычество...
Так пристально, как я, до меня никто в эти предметы не всматривался... Были «штрихи», было «кое-что»... Но это не то что «настоящее». Я дал нечто настоящее. Река времен и мысли будет обтекать это, будет заливать это. ..Ноя даже не сумею сказать, сможет ли она издреевить это, обратить в сор, песок и пыль.
И наконец, моя любовь к этим темам уже останется вечным памятником. .
Sic.
Тут моя «слава» ничего не значит. Но что я обогатил кое-чем нашу милую родину, которая дала нам всем хлеб, которая дала нам всем обед, откуда мы взяли женушек себе и которая дала нам язык свой (ведь это народное достояние, — коим я пользовался как даровым), — вот это, что я «дал Руси» нечто, исполняет меня блаженством.
В сию минуту я счастлив.
(за корректурой, 9 октября 1913)
* * *
9 октября 1913
«В эти дни позора, когда весь культурный мир с таким презрением следит за той вакханалией гнусности, которую патриоты проделывают...
(дело † Ющинского)
но когда они влачат имя русское по самым мрачным низинам, есть другая Россия, Россия великих страстотерпцев, славных художников и самоотверженных героев».
Ну, конечно, подписано
С. Любош.
(Сразу в «Речи» и «Современном Слове» — вырезка
* * *
9 октября
Русские вовсе уж не так негражданственны, как хочется (и мне) многим думать.
Меня поражали, и я залюбовывался толками «о мире сем» на дороге, в вагоне, в «общественных санях» (зимой) чуек, зипунов, армяков и баб «в платочке» или в самой невзыскательной шляпке. Толки эти необыкновенно живы, энергичны, зорки и часто умны.
Но вот что́ надо заметить и чем «граждане наверху» будут в высшей степени смущены:
Почти все толки сводятся к жалобе на «нерадения начальства», «распущенность начальства», «халя-валя» начальства. Тех жалоб, которые обыкновенно слышатся в журналах и газетах, в беллетристике и «гражданских стихах», что «начальство жить не дает», «от начальства тесно», «начальство обижает», я за тридцать лет ни одного раза не слышал. Ни одной «некрасовской жалобы» и «щедринской насмешки» я в народе не слышал и поэтому с особенной твердостью говорю, что это — одна «литература», «честь и слава писателю» без всякого дела.
Не забуду восклицания:
— В Америке за это сейчас штраф!!! (дамские булавки с выколом глаз). У нас НЕ СМОТРЯТ!!!
Вечные жалобы: «Нет досмотра», «начальство не строго», «многое спускает».
Но оставляю темы и перехожу к характеру.
Когда я слушаю эти деятельные суждения, мне всегда брезжатся в этих чуйках не только «граждане», но превосходные «общинники» и в глубине глубин даже «республиканцы» (разумеется, — с Царем). Я не так выразил свою мысль: мне представляются эти «политики в народе», эти «общинники», превосходною древнею, почти эллинскою, «полицейскою республикой». Ведь Платон наименовал свою «Республику» — Политиею, т.е. Полициею, и «полиция» у афинского философа в его мечте действительно какое-то «чудище обло, стоглазо и лаяй». Строгости у Платона — умопомрачительные, и, напр., даже женскую любовь он сводит к необходимому его «полиции» деторождению, без всяких разговоров. Вообще там грех чудовищен. Мы, русские, — слабее и добрее. Перехожу к «нам».