Конечно, Грибоедов был гениальный словесник; как словесник он был, может быть, даже гениальнее Пушкина. Но бьшо бы просто странно говорить об его уме или сердце... Он был только мелкий чиновник своего министерства, и размеров души он вообще никаких не имел.

Душа его была сморщенная, скупая. Она была старая и недоразвившаяся.

Но оставим его, вернемся к Гоголю. Гоголь есть самая центральная фигура XIX века, — всего... Все к нему подготовляло, — нерешительно; но особенно все от него пошло. И XIX век до того был порабощен ему, до того одного его выразил, что его можно просто назвать «веком Гоголя», забывая царей, полководцев, войны, ми́ры... О Пушкине — даже не упоминают, до того он был (почти) «екатерининским поэтом».

На Пушкине как отразился Пугачевский бунт, события Екатерины. Его «Капитанская дочка» и «Пиковая дама» поют эпоху Царицы. Но как на нем отразился, напр.. Священный союз, довольно заметное событие Александра I, Аракчеев и Сперанский? Пушкин до того был археологичен, это до того «Старые годы» (журнал) России, что у него нет даже имени и никакого он не получил впечатления, толчка от Аракчеева и Сперанского...

Это удивительно, но так.

Гоголь — всё.

От него пошло то отвратительное и страшное в душе русского человека, с чем нет справы. И еще вопрос, исцелится ли вообще когда-нибудь Россия, если не явится ум...

Нет, если не явится человек в правде и красоте, который бы мог победить Гоголя. Он его не может победить, «слогом» его победить нельзя, ни — образами, воображением. Тут он всесилен. Его можно победить только правдою. Один, кто может победить Гоголя, — это праведник.

В праведнике теперь почти весь вопрос для России. Вопрос ее стояния, вопрос ее жизни.

11 июля 1913 г. 

* * *

Да, конечно, это дело.

Если Щукин («Около стены церковной»), — «такой ласковый», — говорит «грешницы», если Фл. молчит при этом, если Цв. не сказал и ни слова не скажет в защиту беременного живота, если, образуя стипендии, вспомоществования и черт знает какие и в пользу чего «Общества», женщины не составили «Общества нравственной помощи и юридической защиты девушкам-матерям», — если, написав мне пламенные и трагические письма в защиту церкви и молитв и обрядов, ни одна женщина не написала «спасибо, что вы защищаете беременных» (точно у них язык жжет), то...

кончено.

Ну, тычьте, господа, сапогами в беременный живот, духовными сапогами, французскими каблучками, металлическими литературными перьями...

Вас уже подстерегают Арцыбашев и Анатолий Каменский, и Куприн:

— Бар...чок.

Этим все заняты, и дамы-патронессы, и печать, и была председательницей (последнего) Петербургского Союза очень высокая особа. Ведь это не противодействует церковным канонам.

Прямо нигде в канонах не названо имя «б....чка». И все, занимаясь им, не оскорбляют церкви.

Ибо ведь там помещаемые вообще никогда не имеют чрева... Больше: подходят под категорию тех, о ком сказано: «блаженно чрево бесплодное и сосцы непитавшие». У них — никогда детей!!

А ненавидят

только детей. 

Ну, ну, чего же упрямиться: влезай на колени к Иуде, целуй его.

Да кто на коленях-то!..

То-то фантасмагория.

~

Ну, а я — бесстыдный и подымаю подол у каждой беременной и целую в живот.

Нет, анафемы, если так нужно: покалю и я вас железом смеха, и мы еще не разделались. И будут кровати у вас под носом, и выброшу я ваши позументы вон и заменю их кроватями. А Щук-н будет у меня петь... «соответственные песнопения»...

Точно змея ворочается в сердце, когда думаю о церкви...

И сосет, сосет его...

И нет отрады мне.

Никакой надежды...

Полное отчаяние...

Скажут: вот у тебя и ворочается змея, пот. что ты злой, а с нами ангелы.

Ну, и оставайтесь с ангелами, а я пойду в сторону, пойду-пойду от вас... Далеко, и умру в лесу, хочу умереть со зверями, где нет ангелов.

(10 июля 1913 г., смотрев у крыльца час на танцы молдаван у крыльца в день «Зеленых травок». И маленькая моя Варя танцевала; все — босые) 

* * *

— Ему пора жениться: уже статский советник, Анна 2-й степени на шее, должность VI класса и в спине неопределенные боли. Жена будет ухаживать за ним, ну... и после «винта» с гостями — ма-а-а-ленькие удовольствия после ужина...

В 35 лет жена «закроет глаза мужу», у нее будет двое бледненьких детей, которых она определит «на казенный счет». С репетиторами их заведет безмолвный роман, который, Бог даст, обойдется без бури и без явного скандала (порицания общества).

«Шито-крыто».

У бледненького сына ее товарищ 17 лет. Собрались в классной. Две гимназистки, 17 и 18 лет, и он. Толковали об уравнениях 2-й степени, о различии античного мира от новой цивилизации, о том, «какие скверные у них учителя», и о последней статье Михайловского. Передали вполголоса слух о последнем покушении.

Простились. Пошли домой.

Ученик скучно посмотрел на учебники в углу, лег в постель и, погодив и подумав, вытянул машинально руку и начал заниматься онанизмом. Из гимназисток одна очень прилежно стала готовить урок по геометрии, а другая сказала, что «голова болит», и тоже легла в постель и, к удовольствию Ильи Мечникова («способность к совокуплению еще не обозначает способности к браку») и писателя Александра Яблоновского, начала тоже заниматься онанизмом.

Родители девушек и мамаша гимназиста сидели в большой гостиной. Они играли в преферанс. Мамаше шли «масти», но у папаш была хорошая «вистовая карта»: поэтому они проиграли ей, но только два рубля.

Придя домой, уже во 2-м часу ночи, мамаша перекрестила сына, крепко уснувшего, в кровати. А папаши подошли к дочерям и тоже перекрестили их в кроватях.

Законоучитель местной гимназии доканчивал, с большим удовольствием, статью в «Веру и Разум»: «Где надо искать страну, из которой пришли, по рассказу евангелистов, волхвы к Родившемуся Господу нашему Иисусу Христу»: потому что он нашел, что это была — не Персида, как большею частью думали, — а маленькая страна в северной Аравии.

Все семеро спали и не видели никаких снов.

* * *

Разбивайте цивилизацию нашу копытами. Разбивайте ее рогами. Раздирайте зубами.

* * *

Розанов — великий скотовод.

 А идеи? 

 И идеи «ничего»...

 А «все»?..

Что вы сердитесь? Разве Б. иначе смотрит на землю, как вот... «стада», «телка сосет матку»... и бычок... и травы. Сказано «рай»... Чего вам?

 Слишком просто.

 Просто да прочно. На простом мир стоит. Я не грешник и не дурак. Оставьте меня в покое.

(вечером на мостике, при звездах; вчера пук рецензий, «Передонов» и «совращает ближнего» — с путей добродетели) 

Прочел кое-где:

ПОЛНОЕ ПРИДАНОЕ

за 950 рублей

почти новое, полн. комн.

СПАЛЬНЯ «ST. ENGLISHE»,

п. серый клен

ГОСТИНАЯ «ST. EMPIRE», красн. дер. с бронз, и зерк.

СТОЛОВАЯ «ST. MODERNE», дубов, с зерк. стекл.

ПЕРЕДНЯЯ СВЕТЛ. ДУБА в Спб. Аукц. Зале 18—2, Владимирск. пр., уг. Колокольной, 18-2.

(сидя вв...., попалось объявление) 

— Так вот, попы, — слушайте. Вы, которым врождено лгать и которые никогда не говорите правды. Не вы ли, десять лет ведя против меня полемику о браке, неизменно поглаживая бороды и брюхо, начинали величественно:

«БУДТО БЫ...

брак заключается в чувственном влечении мужчины к женщине и женщины к мужчине («и к мужу влечение твое», — сказано в Библии), а не в духовно-нравственной связи», не в «идеальной привязанности», не в «шествовании к одинаковым идеалам» и т. д., и т. д., и проч., и проч. С этого самоуверенного

будто бы 

начинаются все ваши полемические дурацкие статьи, и что будто бы брак состоит просто в совокуплении, прозаически в совокуплении, мистически в совокуплении, бесоводно — в совокуплении, звездно — в совокуплении, даже денежно — в совокуплении, хозяйственно — в совокуплении, вы об этом пишете:

«Не можем поверить! Не хотим! Презираем!»

Но перечтите же равнодушное, торговое объявление, без «слов лу- кавствия» в себе, как все ваши семинарские лукавые статеечки, и вы увидите на ПЕРВОМ МЕСТЕ

СПАЛЬНЮ.

Да. Так объявляет магазин. — «Что покупаете?» — «Для новобрачных». — Значит, — важнее всего и первое — спальня. «Извольте осмотреть».

Куда деваться от этой правды приказчика, который и себе так покупал, и всем продает так, да, конечно, и благолепным протоиереям продает нисколько не иначе, для их полногрудых дочек...

Почему же, почему, почему стоит ложь в словах духовенства.

А очень просто: продолжай лгать, раз начал ложью. Ибо куда же тогда девать учение, что мирное и благополучное сожитие двух без обряда есть «не брак, а блудное житие», и куда спрятать косточки всех умерщвленных детей от такого «приблудного жития» и обделенных и выгнанных из дому по смерти «возлюбленного» женщин: которых жадные до наследства старые родные сейчас же выгоняют из дома.

Нет, это правда; вот это «ваша правда». И с нею, повиснувшей на шее, вы погрузитесь в воды Стикса в день Последнего Суда.

Впрочем, вы ни в Стикс не верите, ни в Последний Суд. Вам «все равно». Прощайте, господа «все равно».

* * *

Два раза мне случалось купаться с покойным Шперком, и по какому-то непонятному инстинкту оба раза я, имея всегда любопытство к полу каждого существа, с каким сталкиваюсь или о каком приходится думать, — «держал глаза так», чтобы даже нечаянно не столкнуться с тем, «на что́ запрещено нам смотреть». И знаю всю его фигуру, грудь, спину, плечи, — но, «избегая» уже живота, почти не знаю, — а «на что́ запрещено смотреть» — не знаю вовсе. Это душевное удерживание, которое ярко очертилось в моей памяти, потом я нет-нет — вспоминал. И не проходило года или полугола, чтобы я с удивлением не переспросил себя, что же именно меня тогда удерживало?

 Мне было бы в высшей степени неприятно «встретиться глазами».

 Ожидаемый или предполагаемый вид мне представлялся в высшей степени антипатичным. Собственно, я о нем и не думал: мысль «гналась», «бежала» от этого. Я неопределенно в мысли думал, что антипатично, а «в душе стояло» что-то «от сотворения мира» убежденное, что «фу! гадость! не хочу».

Неприятно — одно слово. И это — все. Но почему? Почему?

И вот с тех пор, — лет 14, — нет-нет и вспомню, и еще раз спрошу: «Да отчего?! Что́ мне за дело?!! Ведь по существу-то никакого дела!!!»

И думаю, думаю. Ищу аналогий, примеров. Где же «корешок» этой действительности?

Помню, гимназистом, купаясь в Оке и Волге со старшим братом (учитель гимназии) и его товарищем по службе С., — я замечал, что оба они, раздеваясь и входя в воду, «закрывались рукою», столько же друг от друга, как и от меня с меньшим братом, «от всего», «от всех». Только уединенно купающийся — solo — не закроется. Как «чей-нибудь глаз» — непременно закроется. Нужно сказать, что на самое закрывание я никогда прямо не смотрел, а так знал «по общему положению рук» и общему очерку «входящей фигуры», — без пристальности. Вообще я никогда не допускал себя пристально взглянуть хотя бы на живот. В истории со Шперком я хорошо помню, что «держал глаза так» или «смотрел в ту сторону», чтобы даже не скользнуть глазом по «запрещенной части». Сам я, будучи мальчиком, гимназистом, не закрывался, но по удивительной причине. Мне казалось «стыдным» закрыться, т.е. как бы выразить, что «это есть», что я «об этом знаю»... Я входил в воду, как бы сделав вид и даже в душе чувствуя, что «этого ничего нет», а если кто-то и «привесил», то я собственно этого не заметил и вовсе не знаю, «что́ есть», и особенно не знаю, «что это такое». Закрыться — значило обнаружить, что «знаю», и это был невыразимый стыд перед другими. Никто не должен был знать или замечать, что я знаю. Здесь историко-этнографическое nota-bene: как-то давно мне случилось прочесть, что хотя «первобытные и дикие народы жарких стран, ходя нагими, закрывают фартуком только эту часть, — но есть другие народы, немногие, которые считают стыдом именно закрывать». «Это» у них открыто; «и когда закрыто, то у кого закрыто или на момент закрытия — ужасно конфузятся». Открыто — ничего. Закрыто — стыд! Это странное «до бешенства» явление находит прямое объяснение себе в моем гимназическом, отроческом и юношеском стыде закрыть. У тех первобытных и милых народов, очевидно, никто никогда пристально не взглядывает, и они так чувствуют себя, так относятся друг к другу (вне акта и его минут), «как бы этого ничего не было», и они не допускают даже коснуться мыслью этого. «Закрыть» же — явно значит «коснуться мыслью», «позаботиться»: и это так же странно для них, совестно, как бы «заняться этим», «впасть в онанизм и распутство». Они как бы говорят, самым действием говорят: органов мы не закрываем потому, «что мы не распутники». Чтобы дать «последний чекан научности» моей концепции и «закрутить аргумент с полнотой Буслаева», приведу еще следующий этнографический рассказ. Как известно, в Финляндии нет банщиков, а эту легкую форму работы исполняют женщины, как в женских банях, так равно и в мужских (нельзя себе вообразить!). И вот, захворав или простудившись, входит в баню русский купец и зовет «прислугу, чтобы его помыли»: вдруг в его «отделеньице» входит женщина!! Серьезный купец был раздражен и скандализирован, — он уже разделся и испуганно закрылся снятою сорочкою. Это в высшей степени оскорбило финляндку как женщину, и она с негодованием, угрозой и презрением воскликнула: