Глядя в ледяные глаза, Ива едва не замерзла насмерть.

– Не любишь? – переспросил он медленно.

Кивнув, она из последних сил пыталась себя контролировать.

– Нет, не люблю. – Чувствуя, что начинает мямлить, она говорила все быстрее, словно надеялась, что скорость может придать ее словам убедительности. – Мы же всего лишь играли ради твоего деда. Ты же знаешь. А секс придал происходящему ощущение реальности. Потрясающий великолепный секс, правда, мне его не с чем сравнить. Но, судя по твоей реакции, у нас было действительно нечто особенное, вот мы оба и забылись и размечтались.

Данте коротко рассмеялся:

– Ты хотела сказать, что это я забылся и размечтался?

Не останавливаться, только не останавливаться! Говорить что угодно, лишь бы он поверил, что она бессердечная сука, и на этом все и закончилось.

– Да, – Ива заставила себя небрежно пожать плечами, – наверное.

– Значит, ты хочешь сказать, что для тебя все это сводилось лишь к сексу, верно? – протянул он задумчиво. – Ты сразу решила, что я именно тот мужчина, который должен лишить тебя девственности, и ради этого пошла бы на что угодно?

Нужно всего лишь согласиться, но было в его взгляде нечто такое, от чего у нее разом пересохло во рту. В голубых глазах не осталось и намека на мягкость.

Ива облизнула губы.

– Верно.

Гадая, как мог настолько ошибиться, Данте пристально вглядывался в Иву. Неужели все дело в том, что она была так близко, что он невольно поверил в ту сказку, что они вместе сотворили? Или воссоединение с братом заставило его расчувствоваться и отчаянно хвататься за то, о чем он раньше даже и не помышлял? Наверное, болезнь деда подстегнула в нем первобытные инстинкты и сказалась на способности здраво рассуждать и оценивать происходящее. Она не хочет ни его, ни его детей. Она его не любит. Ей просто все равно.

Данте невольно улыбнулся, дивясь иронии судьбы. Он же знает сотни женщин, что с боем отвоевывали бы право принять его кольцо, а он выбрал Иву Гамильтон, которой оно и даром не нужно. Ну а то, что до него она еще ни с кем не занималась сексом, не превращает ее в святую, правда же? Он сумел как следует ее завести и окрылить, и теперь она ждет не дождется возможности испытать все радости и удовольствия с другими мужчинами. Он вдруг почувствовал острый приступ какого-то нового и неизведанного чувства, но, отлично понимая, что оно его лишь ослабит, попытался не обращать на него внимания. Чувства, что он сразу опознал как ревность.

И стоило ему это осознать, как он ясно понял: чтобы отпустить, должен обладать ею еще один, последний раз. Чтобы запомнить, как она хороша. Чтобы последний раз насладиться нежностью невероятно светлой кожи и сыграть на каждой струнке податливого отзывчивого тела. Чтобы избавиться от проклятого желания, с которым он безуспешно боролся, с позором проиграв эту битву. Впервые в жизни он не смог с собой совладать, притом что его самоконтроль уже давно стал легендой, и он не раз уходил от умолявших заняться с ним любовью женщин. Но Ива его не молила, уже не молила. Данте вновь горько усмехнулся. Но это лишь временно. Вскоре она вновь станет его умолять.

– Ну раз все и всегда сводилось лишь к сексу, предлагаю им и закончить.

Взглянув в голубые глаза, Ива мгновенно поняла, что нужно как можно быстрее убегать и ни за что не соглашаться.

– Данте… – Но что бы она ни собиралась добавить, слова застыли у нее на губах, когда он резко шагнул к ней с таким видом, что ее кровь мгновенно вскипела, а уже в следующую секунду подернулась льдом. Она видела, как он напрягся от желания, чувствовала исходивший от него мужской запах, и стоило ему лишь погладить ее по руке, как она разом задрожала всем телом… Но так неправильно. И она должна это остановить. – Данте… – шепнула она вновь.

– Последний на дорожку, – возразил он жестко.

А потом поцеловал, одновременно и грубо, и умело, неприкрыто демонстрируя свою власть, но не выказывая и намека на чувства.

Так почему же она жадно ответила на этот поцелуй? Почему не оттолкнула, вместо того чтобы отчаянно цепляться за плечи? Он же был достаточно силен и горд, чтобы принять ее отказ, просто повернуться и уйти. Они же могли положить конец этим странным отношениям, не внося еще больше сумятицы, и спокойно разойтись, чтобы попытаться все забыть.

Но она просто не могла отказать мужчине, которого хотела больше всего на свете. Всегда хотела и всегда будет хотеть. И она хотела… как же он там выразился? «Последний раз на дорожку».

Уловил ли он, как она расслабилась, или что-то в лице выдало ее чувства? Поэтому ли одним движением разорвал ее шелковую ночную рубашку, что двумя лужицами упала у ее ног? Данте пристально вглядывался ей в глаза, но, как бы ей ни хотелось отвернуться, она просто не могла этого сделать. Как умирающая с голоду собака не может отвернуться от лавки мясника.

Полностью обнаженный, Данте всем своим весом прижимал ее к матрасу, едва уловимо лаская кончиками пальцев так, что она вся извивалась и дрожала от нетерпения. Она чувствовала, что он возбужден до предела, и, хотя глаза его были темны и суровы, ей было все равно. Потому что разве можно было думать хоть о чем-то еще, когда все ее помыслы были сосредоточены лишь на том, как он заставлял ее чувствовать в эту секунду.

Приласкав руками ее грудь, он принялся посасывать соски, и она мгновенно выгнулась дугой, чувствуя нежной кожей колючие щеки и отлично зная, что, когда все закончится, на ней останутся красноватые отметины.

Отстранившись, Данте перевернулся на спину и коротко приказал:

– Прокатись на мне.

Ива хотела отказаться. Хотела, чтобы он, как и раньше, продолжал жадно ее целовать, но сразу же поняла, что сама лишила себя права что-то требовать, сказав, что не любит его. У нее не осталось права ни на что, кроме секса. Да и это в последний раз. Ну так пусть он навсегда запомнит их последний раз, а заодно поверит, что для нее все и всегда действительно сводилось лишь к сексу.

Усевшись ему на бедра, она приласкала рукой огромный напряженный член и потянулась в тумбочку за презервативом. Данте многому ее научил, в том числе и надевать на себя презервативы, и она практиковалась этому мастерству так рьяно, как начинающие пианисты изучают нотную грамоту, и теперь, лаская и дразня, умело облачила своего рыцаря в резиновые доспехи, вырвав у него блаженный стон и мельком пожалев, что это последний раз, когда им доведется поиграть в эту игру. А потом она уселась на него, вбирая в себя целиком и без остатка, и медленно задвигалась, как никогда остро ощущая его величину и боясь, что он разорвет ее на две половинки, но, разумеется, этого не случилось, и ее тело быстро приспособилось, плотно облегая мужчину, с которым она сегодня простится.

Она послушно играла назначенную ей роль, сама удивляясь той легкости, с которой она ей дается. Запустив пальцы себе в волосы, Ива запрокинула голову, все наращивая и наращивая темп и радуясь, что не видит прекрасного лица, глядя в которое наверняка не удержалась бы и выдала свои чувства. Но внезапно Данте ухватил ее за бедра и, сняв с себя и не обращая внимания на тихие протесты, вновь уложил на кровать.

– Нет, сегодня я хочу быть главным, – прорычал он, вонзаясь в нее с новой силой, – хочу напомнить себе, что все, чему ты научилась, ты научилась от меня. Я хочу видеть твое лицо, когда ты достигнешь оргазма, хочу, чтобы ты понимала, что я больше никогда так не сделаю… и так… и так…

Не в силах больше выносить натиска, Ива закричала от столь сильного блаженства, что ощущалось уже почти болью. Когда они впервые занялись любовью, она просила себя не жалеть и не обращаться с ней как с хрустальной вазой, и теперь он точно не собирался ее жалеть. Словно решил наконец-то показать все, на что способен, вонзаясь в нее так, что ей оставалось лишь громко кричать и беспомощно впиваться ногтями в широкие плечи.

И ей даже не хотелось заходить за грань, словно оргазм стал бы проявлением слабости, но было уже слишком поздно. Она не могла контролировать ни себя, ни происходящее. Выгнувшись дугой, она содрогнулась всем телом и громко выкрикнула его имя, но на этот раз Данте не стал ее целовать, а лишь хладнокровно наблюдал за ее реакцией, как мог бы наблюдать ученый за лабораторным экспериментом. И лишь потом дал волю себе самому и достиг оргазма, вот только вместо того, чтобы, как обычно, повалиться на нее, прижимая всем телом и шепча что-то ласковое на французском и итальянском, он просто перекатился на спину и разлегся на другом краю кровати.

Несколько минут он неподвижно лежал, а потом повернулся и так холодно на нее посмотрел, что она едва снова не вздрогнула.

– Пора, – произнес он тихо и, поднявшись, пошел в ванну, даже не оглянувшись.

Испугавшись, как бы слуги не нашли порванную ночную рубашку, Ива дрожащими руками запихнула ее в чемодан. К тому времени, как свежевыбритый и полностью одетый Данте вышел из ванной, она уже немного успокоилась и пришла в себя.

– Ты… ты куда-то собираешься?

– Да. Я уезжаю, и, разумеется, ты поедешь со мной. Доедем до аэропорта, а там наши дороги разойдутся. Тебя ждет Лондон, меня – Париж. Но сперва мне нужно поговорить с дедом.

– Данте…

– Не трать понапрасну слова, – велел он холодно. – Думаю, все нужное уже сказано. Разве что могу поблагодарить, что ты так убедительно сыграла роль моей невесты, но сейчас я пойду к Джованни и скажу, что между нами все кончено, в конце концов, кому, как не ему, знать, что ни один брак не выживет, если в нем нет любви. Если подпишешь обязательство хранить все в тайне, можешь оставить себе кольцо. Оно стоит весьма приличную сумму.

– Не стану я ничего подписывать, потому что в любом случае не собираюсь никому ничего говорить. Да и зачем? Мне в этой истории нечем гордиться. – Ее голос дрожал, а сама она устало разглядывала огромный бриллиант, пытаясь угадать, сколько он стоит. Может, действительно оставить и продать, потратив вырученные деньги на помощь тем, кто в ней действительно нуждается? И не лучше ли, чтобы он считал ее алчной и жадной до денег? Чтобы у него появилась еще одна причина ее ненавидеть? – Ива заставила себя улыбнуться. – Но кольцо я оставлю.

Даже не пытаясь скрыть презрения, Данте отвернулся.

– Как скажешь. А теперь собирай вещи и одевайся.