Их совещание еще продолжалось, когда на пороге появился полковник Сахаров и, спросив разрешения, доложил:

— Господин командующий, только что получена телефонограмма из Берлина от начальника вашей канцелярии полковника Кримиади. Он уверяет, что дано принципиальное согласие Гиммлера на встречу с вами.

Генералы удивленно переглянулись и поневоле взглянули на потолок, представляя себе, что видят сквозь его казарменную серость божественную голубизну небес.

— Это известие получено от самого Гиммлера?

— Из его канцелярии, господин командующий. Но соизвольте заметить, — никак не мог отвыкнуть полковник от своего дворянско-старорежимного лексикона, — что исходит оно, естественно, от самого рейхсфюрера, поскольку названа дата. Поэтому не следует думать, что это очередная пропагандистская отговорка.

— Вы забыли назвать саму дату, полковник.

— Двадцатое июля[51].

— Наконец-то, — басисто проворковал Трухин. — Пусть даже с опозданием на два года.

— Но это еще не Гитлер, — обронил Малышкин. — И неизвестно, делается ли это с его позволения. У них там вечный кавардак. СС соперничает с вермахтом, «Остминистериум» претендует на нас, в пику генеральному штабу…

— И все же позволю себе заметить, господа, — не разделял их пессимизма закаленный в белогвардейских эмигрантских схватках полковник Сахаров, который стал теперь кем-то вроде личного порученца при командующем, — что в настоящее время Гиммлер сосредоточил в своих руках такую власть, о которой еще недавно даже не мечтал. И если бы нас взяли под попечительство СС, превратив в свои части…

— Только не в части СС. У нас и своей собственной славы хватит, полковник, — прервал его разглагольствования Власов. — В Россию мы должны войти Русской освободительной армией, а не трижды проклятыми там эсэсовцами.

— Командующий прав, полковник, — кротко поддержал его Трухин. — Не потому, что командующий, а потому, что прав.

— Позвольте передать полковнику Кримиади, что вы даете свое согласие на эту встречу, — щелкнул каблуками полнолицый стареющий Сахаров, выправке и гвардейской фигуре которого завидовали многие крестьянские сыны из офицерского корпуса армии Власова.

— Дипломатический этикет требует этого, — согласился командующий.

— В неуважении к которому нас частенько упрекает старая русская эмиграция, — заметил Малышкин. — Во время моей поездки в Париж летом прошлого года мне это давали понять на каждом шагу. Русская белогвардейская эмиграция так и не может понять, в каких же отношениях мы пребываем сейчас с руководством рейха. И кто мы: союзники немцев или же пленники их?[52]

— Очень скоро они сообразят, что каким-то непостижимым образом мы соединяем в себе скорбные лики пленников с воинственными ликами союзников, — поднялся Власов, давая понять, что совещание закончено. Все знали, что командующий терпеть не мог диспутов и полемик, к которым, кстати, давно пристрастились здесь, в эмиграции, белогвардейские генералы.

С тех пор как в Дабендорфе, рядом со школой пропагандистских кадров, был развернут тренировочный лагерь, вновь образовавшийся таким образом неофициальный Русский центр, как его называли местные жители, очень скоро превратился по существу в центр всего Русского освободительного движения. Каких-нибудь тридцать километров, которые отделяли Дабендорф от Берлина, позволяли русским генералам не чувствовать себя здесь в провинции, а сосредоточение различных эмигрантских учреждений давало возможность превратить Дабендорфскую школу еще и в своеобразный штаб РОА.

Хотя теперь у Власова была своя небольшая квартира в более близком пригороде Берлина — Далеме, большую часть времени он все же проводил здесь, в Русском центре, среди своего воинства и генералитета, вместе с шеф-адъютантом — как именовал его командующий — Штрик-Штрикфельдтом. А рядом с этим капитаном генерал-лейтенант Власов всегда чувствовал себя увереннее, порой даже защищеннее. Самоотверженный полурусско-немецкий прибалтиец умудрялся выступать и в роли переводчика, и в роли офицера связи между штабом и Русским комитетом власовского движения, с одной стороны; и штабом Верховного главнокомандования вермахта, Министерством пропаганды, «Остминистериу-мом» Розенберга и штабом СС — с другой.

Здесь же, в Русском центре, находилась и небольшая личная резиденция командующего, состоящая из двух комнатушек в здании администрации школы. Пусть внешне она выглядела довольно скромно, зато в ней имелись отдельный вход, надежная телефонная связь с Берлином и даже небольшой предбанничек для часового и адъютанта, то есть полный набор военно-полевого комфорта опального командующего все еще непризнанной армии.

Вернувшись в эти свои личные апартаменты, командующий снял сапоги и, не раздеваясь, лег на диван. Так, с руками, заложенными за голову, и взглядом, устремленным в потолок, он обдумывал почти все свои важнейшие решения, осмысливал прошлое и пытался фантазировать по поводу будущего.

Конечно, понимал Власов, вслед за генералом Малышкиным остальные его генералы и соратники по Русскому комитету тоже будут скептически ухмыляться: «Встреча с Гиммлером — это еще не встреча с Гитлером». Однако на сей счет у командующего были свои соображения. Он прекрасно понимал, что пробиться к Гитлеру, каким-то образом минуя Гиммлера, почти невозможно и что, чего бы он ни достиг, пробившись таким путем, Гиммлер все равно одним махом сведет его успехи на нет.

Многие проблемы Русского освободительного движения как раз и остаются до сих пор проблемами потому, что ему не удается наладить нормальные отношения с рейхсфюрером. Особенно натянутыми они стали после его поездки по русской территории, занятой группой войск «Север». И немудрено.

Как-то Штрик-Штрикфельдт под большим секретом сообщил Власову, что рейхсфюрср буквально взбесился, прочтя отчет о выступлении командующего РОА в Гатчине, во время которого Власов заявил: «Пока что русские антисталинисты являются гостями германского командования, но когда русский народ под руководством Освободительного движения свергнет сталинизм и добьется свободы, они рады будут видеть немцев гостями у себя». Гиммлера возмутила тогда сама постановка вопроса. Как это вдруг, лично его, вообще немцев, будут приглашать в Россию? Гостями. И кто? Власов!

Такое было выше понимания рейхсфюрера. Нельзя, считал он, позволять некоей «русской свинье в генеральском мундире» выходить за рамки элементарного политического приличия. Не для того согни тысяч германских солдат гибли на полях России, чтобы в конечном итоге довольствоваться жалкой ролью далеко не всем желанных гостей.

Никто не знает, в каких тонах и какой словесной обертке Гиммлер преподнес это свое возмущение фюреру, но очевидно, что после этого Гитлер еще более резко начал отзываться об освободительном движении русских, а фельдмаршал Кейтель попросту приказал вернуть Власова назад в лагерь для военнопленных. В то же время сам Гиммлер письменно указал Борману на то, что фюрер не желает, чтобы впредь вермахт каким бы то ни было образом пропагандировал идеи Русского комитета.

Правда, при этом и для Штрик-Штрикфельдта, и для Власова осталось загадкой: почему Гиммлер обратился с этим именно к Борману, а не к Кейтелю или начальнику Генштаба сухопутных войск генерал-полковнику Цейцлеру.

И наконец, пиком их заочного конфликта явилась истерика Гиммлера, в порыве которой он назвал его, Власова, большевистским подмастерьем мясника. Что уже смахивало на примитивное оскорбление. Или на вызов, на который — рейхсфюрер прекрасно понимал это — Власов не мог ответить чем-либо, кроме собственного гнева.

«…Итак, двадцатого июля… — напомнил себе Власов, отгоняя неприятные воспоминания. Как всякий эмигрант, нашедший себе приют у снисходительных господ, он не имел права на длительные обиды. До поры до времени уделом всех их, деятелей РОДа, было смиренное многотерпение. — Двадцатого июля 1944 года. Вполне возможно, что эта дата войдет в историю Русского освободительного движения, в историю самой России. И определяться ее важность будет переговорами, проведенными командующим РОА генералом Власовым с рейхсфюрером СС Гиммлером».

— Ну, а что касается «большевистского подмастерья мясника», господин Гиммлер, — мстительно произнес вслух командующий, — то до хамства я никогда не снизойду. Однако выстрел остается за мной. И Бог нам судья: не я начал эту неправедную дуэль, не я…