— Сото, — позвал Семенов, как только подполковник Имоти попрощался с ним.

Японка, которая находилась в прихожей, неслышно приблизилась к дверной занавеси и, отвернув кончик, виновато заглянула в комнату. Было в ее выходке что-то настолько ребячье, что генерал поневоле усмехнулся.

— Тебе никогда не хотелось уехать со мной в Харбин?

— И-никогда.

— И-это ж и-почему ж? — явно передразнил ее атаман. Ясно, что не хотелось. Но хоть бы соврала для приличия.

Сото все еще стояла, опершись плечом о дверной косяк и придерживая занавеску подбородком. Рожица ее при этом была подчеркнуто серьезной, а потому казалась откровенно шкодливой.

— И-мне и-сдесь халасо. Тебе пльоха?

— Зайди сюда, сядь рядом и прекрати эти подворотные бирюльки.

Сото покорно оставила свое убежище, приблизилась к столику и, по-восточному окрестив ноги, опустилась на циновку. В ее глазах вырисовывалась истинно собачья покорность.

«А ведь залетно играет, паршивка узкоглазая, — вынужден был признать Семенов. — За-лет-но… Вышколили. А ты чего хотел, чтобы к тебе уличную подослали? Прими и смирись. Тем более, что с таким привеском и смириться нетрудно».

— Значит^ так: ты поедешь со мной в Харбин. Будешь числиться секретаршей и переводчицей.

— У вас и-есть и-переводчик, генерал.

— Отныне будешь ты. Заодно попытаешься охранять меня, — Семенов попробовал свести это предложение к шутке, однако Сото восприняла его всерьез.

— Охранять, да? А Фротов?

— У тебя это будет получаться лучше, чем у Фротова.

— И-лучсе, да! Вы будете собирать деньги, да?

— Какие еще деньги?

— Когда вашу армию разобьют, вы сможете уехать вместе со мной в Японию. Вам нужно будет многа денег.

По тому, сколь старательно, почти без акцента и сюсюканья, произнесла все это Сото, атаман определил, что фразу японка выучила, буквально вызубрила. Но сочинила ее не она, авторы остались в штабе Квантунской.

«По крайней мере не забывают о твоем существовании, — успокоил себя командующий. — Это все, чем ты можешь утешиться. Было бы куда хуже, если бы тот же подполковник Имоти, услышав твое имя, долго потирал лоб, пытаясь вспомнить, о ком речь. Так что тебе не на кого пенять. Не говоря уже о том, что ты не имеешь права жаловаться на судьбу. У слуги существует только одно, Богом ниспосланное, право — вечно благодарить своего хозяина. Но ведь ты-то пока что не в слугах-приказчиках числишься здесь, в соболях-алмазах!» — швырнул себе в лицо генерал.

Неожиданно Семенов поймал себя на том, что, увлекшись, совершенно забыл о странном объяснении Сото, к которому стоило бы прислушаться повнимательнее.

— Думаешь, разобьют? — попытался он начать издалека.

Сото, радостно улыбаясь, кивнула:

— И-расопьют. И-вы поедете со мной в Японию. Нусна многа денег. Дом купить. Рисовое поле купить, да?

— Так что, тебя уже сейчас готовят к тому, что придется увозить генерала Семенова в Японию?

— И-готовят, — придурковато улыбнулась Сото.

В эти минуты Семенов не узнавал ее. Девушку словно бы подменили. Все ее поведение в данной ситуации можно было воспринимать лишь как грубое, совершенно неазиатское издевательство.

— Сегодня — день чудес и святого великомученика Семенова.

— А мозет, и не расопыот. Но война коница. Зацем всю зизнь зить на границе, да? Генерал, который слузил императору Японии, мозет зить в Японии.

«А ведь, если разобраться, она просто-напросто намекает на то, что меня могут убрать отсюда, дабы не мешал улаживать сепаратный мир с Россией, — с грустью расшифровал для себя сюсюкающее щебетание Сото. — Они уже задумываются над таким концом атамана Семенова. И с помощью Сето даже готовят тебя. Что ж, вполне в японском духе, в соболях-алмазах».

Атаман вдруг ощутил острую неотвратимую потребность упиться. Сейчас же, до полусмерти.

Могли он, создавая здесь, в Маньчжурии, свою армию, предполагать, что все его наполеоновские планы и приготовления завершатся таким вот диким осознанием собственной ненужности?

— Ладно, паршивка узкоглазая, — задумчиво проворчал он, уставившись в окно, — собирайся в дорогу. Завтра на рассвете отбываем в Харбин.

— И-я и-собираюсь.

— Уже?! Ночью не сбежишь?

— И-ноцью и-японка долзна вести себе так, чтобы к утру мус-цина не передумал сделать то, сто пообедал сделать вецером, — нежно склонила головку Сото, молитвенно сложив ладони у подбородка.

— Во паршивка! — удивленно покачал головой атаман, любовно погладив девушку по щеке. — Знать бы еще, что там у тебя на уме, — постучал пальцем по ее виску.

* * *

А тем временем подполковник Имоти вновь нагрянул в следственную тюрьму армейской контрразведки.

— Где Лукина? — спросил он дежурного лейтенанта, того самого, что во время прошлого визита помог ему и генералу Семенову отыскать камеру террористки.

— Она там, — лицо лейтенанта вытянулось и задеревенело. — В той же камере.

— В той же? Вы, может быть, не поняли, о ком я спросил?! — с холодной вежливой улыбкой поинтересовался Имоти.

— Понял, — едва слышно проговорил лейтенант. — Она в той же камере, в которой вы, господин подполковник, беседовали с ней.

— Проведите.

— Но, видите ли…

— Я сказал: проведите.

— Мне приказано ни в коем случае не тревожить…

— Кого не тревожить? Лукину?

— Начальника тюрьмы майора Тосузи.

— Вот оно что! Я-то думаю, чего это вы так занервничали. Майор лично допрашивает террористку?

Лейтенант оглянулся на едва видневшуюся в конце коридора дверь, словно побаивался, что майор услышит его ответ и тотчас же накажет.

— Лично.

— Любопытно было бы взглянуть, как это у него получается.

— Нужно ли? Господина майора это оскорбит. А у него большие связи. И в этом городе, и в штабе армии.

— Вы лишь раззадорили меня.

Небрежным жестом отстранив лейтенанта, Имоти ринулся к камере. Препятствовать ему дежурный не посмел, предпочитая остаться вне этой схватки.

Дверь оказалась незапертой. Майор слишком понадеялся на личную охрану в лице дежурного лейтенанта. Остальных двоих охранников он попросту убрал из коридора, чтобы не суетились.

Заскочив в камеру, Имоти схватил тщедушного майора за загривок, стащил с молча сопротивлявшейся русской и отшвырнул к двери.

— Вам не кажется, майор, что эта женщина изначально предназначена не для вас? — почти прошипел он, едва сдерживая желание вышвырнуть начальника следственной тюрьмы за дверь, прямо вот так, со спущенными штанами, с которыми перепуганный разозленный майор никак не мог совладать. — Вам бы уже пора смириться с тем, что в этом мире случаются женщины, которые не могут и не должны опускаться до связи с вами.

— Но я прошу вас объясниться, господин подполковник! — забрызгал слюной майор, осознав наконец, что перед ним не такой уж большой чин, чтобы он мог вести себя подобным образом с самим начальником тюрьмы.

— Я ведь предупреждал вас, что все, что эта женщина знала, она уже сообщила следователю. А все, что ей надлежало получить, — давно получила. И чтобы больше никто к ней не прикасался.

Майор испепелил Имоти мстительным взглядом, однако дальше пререкаться не стал. Что-то наконец подсказало ему, что о влиянии этого человека в штабе армии нельзя судить только по его чину.

— Господи, неужели весь этот тюрем-бордель закончился? — приподнялась со своих устланных циновкой нар Лукина, когда Тосузи наконец укротил свои штаны и вышел. Вначале она решила было, что подполковник тотчас же воспользуется возможностью самому «допросить» ее, однако то, что здесь только что произошло, позволяло ей предположить: что-то там у японцев не сработало.

— Вы правы: он прекратился, — подтвердил подполковник. — Помолитесь!

— Меня отпустят?

— Наоборот, расстреляют. Завтра на рассвете.

Лукина то ли простонала, то ли негромко вскрикнула и, поджав ноги, отползла по нарам к стенке, словно стремилась пройти сквозь нее, раствориться в камне.

— Расстреляют? Что вы такое говорите? Вы уверены?! То есть я хотела сказать, без суда?

— Какой еще суд? — нахмурил густые косматые брови Имоти. — Разве, стреляя в генерала Семенова, вы исходили из решения суда?

— Но это атаман Семенов. Его давно осудил весь советский народ, сама история.

— Очень убедительная ссылка, — признал Имоти. Выглянув из камеры, он увидел, что майор все еще стоит в коридоре и о чем-то вполголоса совещается с дежурным. — Господин Тосузи, прикажите принести арестованной какой-нибудь халат. Последние допросы мы проведем в присутствии высокого гостя из Токио.

Майору не нужно было объяснять, о ком идет речь, он знал, что в эти дни в Тайларе полуинкогнито находится генерал Судзуки.

И все же потребовал письменного распоряжения о выводе террористки за пределы тюрьмы. Однако Имоти оказался готовым к этому. Извлек из кармана штабной бланк с небрежно начертанными на нем иероглифами и, прежде чем начальник тюрьмы успел прочесть их, гаркнул:

— Я приказал принести заключенной халат, господин майор! Поэтому советую поторопиться!

Пока майор занимался поисками более-менее приличного халата, Имоти вернулся в камеру и был удивлен тем, что Лукина выглядела довольно спокойной, словно сообщение о предстоящей казни вообще не произвело на нее никакого впечатления.

— Вы мужественная женщина, — не удержался он.

Террористка иронично ухмыльнулась и, немного помолчав, вполголоса процедила:

— Таких женщин не расстреливают, господин подполковник. Таких женщин ни в одной контрразведке мира не расстреливают.

— Мне импонирует ваша уверенность. Но хотелось бы знать, чем она подкреплена.

— Неужели непонятно?

— Не пытайтесь убедить меня, что только верой в свою неотразимость.

— Такие понятия, как «роль», «легенда», для вас, надеюсь, не новинка? — мрачно процедила Лукина, и подполковник уловил, что ей очень не хотелось упоминать о них. Не хотелось именно потому, что нельзя было выходить из роли, из легенды.

— Мне уже многое в этом мире не в новость, госпожа Лукина. Время от времени сие навевает грустные мысли.