Ты с друзьями пируешь, Хайям, веселись!
Ты подругу целуешь, Хайям, веселись!
В этой вечности ты существуешь мгновенье,
Но пока существуешь, Хайям, веселись!
Утверждаю: вершина творения – мы,
Светоч разума, вспышка прозрения – мы.
Если с перстнем сравнить это круг мирозданья,
Лучший камень его – без сомнения, мы.
Бытие появилось из небытия…
Не имеет разгадки загадка сия.
Самый мудрый и то доказать не сумеет,
Что он к истине ближе, чем ты или я.
Я румянцем сравниться с тюльпаном могу,
С кипарисом поспорить я станом могу.
Но в вопросе, зачем сотворен я из праха,
Я считать себя полным профаном могу.
По своей бы я воле сюда не пришел
И отсюда по воле своей не ушел.
Было б лучше всего, если я никуда бы
Не пришел, не ушел и себя не нашел!
Бог дает, бог берет – вот и весь тебе сказ.
Что к чему – остается загадкой для нас.
Сколько жить, сколько пить – отмеряют на глаз,
Да и то норовят недолить каждый раз.
От зенита Сатурна до чрева Земли
Тайны мира свое толкованье нашли.
Я распутал все петли вблизи и вдали,
Кроме самой простой – кроме смертной петли.
Мудрецы, что дряхлеют, юнцы, что цветут, —
По желанью никто не задержится тут.
Вечный мир никому не дается навечно:
Наши деды прошли, наши внуки пройдут.
Пламенея, тюльпаны растут из земли
На крови государей, что здесь полегли.
Прорастают фиалки из родинок смуглых,
Что на лицах красавиц когда-то цвели.
Храбреца не разыгрывай перед судьбой —
Каждый миг она может покончить с тобой.
Твой доверчивый рот услаждая халвою,
Что ей стоит подсыпать отравы любой?
Напролом так и лезет иной: «Это – я!
Расступись! – потрясает мошной. – Это – я!»
А когда наконец ему жизнь улыбнется —
Усмехнется и смерть за спиной: «Это – я!»
Вот дворец: сколько славы он знал на веку.
Сколько льстивых послов в жемчугах и в шелку!
На зубец его башни, столь грозной когда-то,
Вижу, села кукушка: ку-ку, мол, ку-ку!
Если ты не слепой, мглу могильную зри!
Эту, полную смут, землю пыльную зри!
Сильных мира сего в челюстях муравьиных —
Этот пир, эту тризну обильную зри!
Веселись! В мире все быстротечно, мой друг.
Дух расстанется с телом навечно, мой друг.
Эти чаши голов, что столь гордо мы носим,
На горшки перелепят беспечно, мой друг.
Что гадать, будет долог мой путь или нет?
Ждет на этом пути что-нибудь или нет?
Вот ты подал мне чашу, но, даже пригубив,
Я не знаю, успею глотнуть – или нет.
Вот кувшин, он себя погубил, как и я.
Очарован красавицей был, как и я.
Стала глиняной ручкой – рука вокруг шеи, —
Обниматься бедняга любил, как и я.
Погадал я на книге о смысле вещей,
И ответила книга: «Увы, книгочей,
Счастлив тот, кто с подругой своей луноликой
На бесплодную мудрость не тратит ночей».
Кто красавицам губы беспечные дал,
Тот и раны влюбленным сердечные дал.
И пускай он тебе вечной радости не дал —
Он другим только горести вечные дал.
Разговор бы с другой завести – не могу!
Эту ночь бы с другой провести – не могу!
От смеющихся губ твоих розоподобных
Я заплаканных глаз отвести не могу.
Лучше пить и прекрасную чувствовать плоть,
Чем сухим языком о блаженстве молоть.
Если пьющим и влюбчивым ад уготован,
То скажи, кто же рай твой оценит, господь?
Пью вино, как написано мне на роду.
Мой порок неподвластен людскому суду.
Если господом был я задуман как пьющий, —
Значит, пить перестав, я его подведу.
От вина все несчастья, не пей, говорят.
Попадешь, уверяют, прямехонько в ад.
Я не спорю, для трезвого радости мало,
Но едва захмелею – сам черт мне не брат!
Пусть божественный хмель не покинет меня!
Пусть возлюбленный друг не отринет меня!
Говорят мне: «Раскайся, господь милосерден!» —
Милосердье господне да минет меня!
Называют великим писаньем Коран,
Но все меньше усердия у мусульман:
Лишь божественный стих, украшающий чашу,
Каждый день мы читаем, спускаясь в духан.
Выпьет нищий вина – станет выше царей,
Станет заяц спьяна – властелином зверей,
Захмелеет мудрец – возомнит себя юным,
А напьется юнец – всех он будет мудрей.
В Судный день – так премудрые книги гласят —
Всех такими, как жили они, воскресят.
Для того чтоб за чашей меня воскресили,
Непробудно и пьянствую лет шестьдесят.
Ни в мечеть я, ни в церковь, друзья, ни ногой!
И надежды на рай у меня никакой.
Забулдыга, безбожник, такой я, сякой, —
Видно, бог меня сделал из глины плохой!
О, не сам по себе я прошел этот путь,
И не сам по себе я нашел свою суть.
Если ж самая суть в меня вложена свыше —
Был когда-нибудь где-нибудь сам кто-нибудь?
Раз творцу не угодны желанья мои —
Как ни тщусь я, бесплодны желанья мои.
А поскольку он праведных полон желаний —
Значит, все сумасбродны желанья мои.
Я люблю свой кабак, ибо, что ни скажи,
Благородные здесь обитают мужи.
Медресе я разрушил бы – только ханжи
И выходят из этой обители лжи.
Пью не ради того, чтоб ханже насолить
Или сердце, не мудрствуя, развеселить, —
Мне хоть раз бы вздохнуть глубоко и свободно,
А для этого надобно память залить.
Чем в погоне за счастьем растрачивать ум,
Лучше слушать духана бессмысленный шум.
Не мудри с виноградинкой этой зеленой,
Ибо все мудрецы превратились в изюм.
Благородство страданием, друг, рождено.
Стать жемчужиной – всякой ли капле дано?
Можешь все потерять, сбереги только душу, —
Чаша снова наполнится, было б вино.
На возвышенных духом – души не жалей!
От бесчестных – подальше держись, дуралей!
Чашу с ядом из рук благородного – выпей.
А бальзам, поднесенный мерзавцем, – пролей.
Лучше хлеб добывать себе в поте лица,
Чем ученым нахлебником быть у глупца,
Чем ходить в прихлебателях у подлеца,
Чем похлебкой захлебываться у скупца.
Как же так получается, в толк не возьму:
Даже пусть у кого-то ни крошки в дому,
Почему он прислуживать должен тому,
Кто ничтожней его или равен ему?
Что касается, друг, языка твоего —
Я не стал бы тебе доверять ничего.
Языков больше тысячи у кипариса,
А ведь как благородно молчанье его!
Не смотри, что иной выше всех по уму,
А смотри, верен слову ли он своему.
Если он своих слов не бросает на ветер —
Нет цены, как ты сам понимаешь, ему.
Решено было там, что иметь тебе здесь:
Сколько есть – столько есть, как из кожи ни лезь!
Не печалься, мой милый, о том, чего нету,
От того будь свободен, мой милый, что есть!
Напиваясь, я воли рукам не даю —
Руки заняты чашей, которую пью.
Быть влюбленным в вино – это, право же, лучше,
Чем, как ты, быть влюбленным в особу свою.
Как хотел, так себя ты и тешил всю жизнь.
Пил с друзьями и жен своих нежил всю жизнь.
Перед тем как уйти, оглянулся – и что же:
Все приснилось, как будто и не жил всю жизнь!
О, доколе ты по свету будешь кружить,
Жить не жить, ненасытному телу служить?
Где, когда и кому удалось хоть однажды
До потери желаний себя ублажить?
Те, кому была жизнь полной мерой дана,
Одурманены хмелем любви и вина.
Уронив недопитую чашу восторга,
Спят вповалку в объятиях вечного сна.
О вращенье небес! О превратность времен!
За какие грехи я как раб заклеймен?
Если ты к подлецам и глупцам благосклонно,
То и я не настолько уж свят и умен!
Знай: в любовном жару – ледяным надо быть,
На сановном пиру – нехмельным надо быть.
Чтобы уши, глаза и язык были целы —
Безъязыким, незрячим, глухим надо быть.
С дураками всесильными будь дураком.
Научись по-дурацки болтать языком,
Ибо каждого, кто дуракам непонятен,
Дураки объявляют еретиком.
Все, что знаю о мире, я должен скрывать.
Четверть истины выскажи – несдобровать!
За кого из собратьев моих поручиться
Я могу, как за тайную эту тетрадь?
Со страстями веду я сраженья. Увы!
Принимаю благие решенья. Увы!
Ты, я знаю, простишь все мои прегрешенья,
Но ты видишь мои прегрешенья, увы.
И сияние рая, и ада огни —
Я искал, помню, на небе в давние дни.
Но Учитель сказал мне: «В себя загляни —
Ад и рай, не всегда ли с тобою они?»
Твое тело, Хайям, лишь палатка в пути:
Вечный дух себе места не может найти.
Знак подаст повелитель отправиться дальше,
И торопятся слуги палатку снести.
Если можешь от скверны очиститься ты,
Ждет, о сердце, тебя колыбель чистоты.
Вознесешься ты на небо и ужаснешься,
Как ты прожило столько среди суеты!