Взял неласковую, угрюмую,

с бредом каторжным, с темной думою,

с незажившей тоскою вдовьей,

с не прошедшей старой любовью,

не на радость взял за себя,

не по воле взял, а любя.

Я тайно и горько ревную,

угрюмую думу тая:

тебе бы, наверно, другую —

светлей и отрадней, чем я.

За мною такие утраты

и столько любимых могил.

Пред ними я так виновата,

что, если б ты знал, — не простил.

Я стала так редко смеяться,

так злобно порою шутить,

что люди со мною боятся

о счастье своем говорить.

Недаром во время беседы,

смолкая, глаза отвожу,

как будто по тайному следу

далеко одна ухожу.

Туда, где ни мрака, ни света —

сырая рассветная дрожь…

И ты окликаешь: — Ну, где ты? —

О, знал бы, откуда зовешь!

Еще ты не знаешь, что будут

такие минуты, когда

тебе не откликнусь оттуда,

назад не вернусь никогда.

Я тайно и горько ревную,

но ты погоди — не покинь.

Тебе бы меня, но иную,

не знавшую этих пустынь:

до этого смертного лета,

когда повстречалися мы,

до горестной славы, до этой

пол сердца отнявшей зимы.

Подумать — и точно осколок,

горя, шевельнется в груди…

…Я стану простой и веселой, —

тверди ж мне, что любишь, тверди!