Он вышел из кустарника. И шест

На голове восстал восьмиветвистый.

Дитя и украшенье этих мест,

Спокойно озирал он край гористый,

При этом чутким ухом шевеля.

О чем же говорила с ним земля, —

С ним, кареглазым и красивостанным?

Он был свободным, я был мальчуганом

А детство и свобода — та чета,

С которой песня жизни начата,

Я не забыл его до старых лет.

Решил я, что найду олений след.

Все было как когда-то. Нерушимо

Стояли горы в одеянье дыма.

О чем-то быстро говорил родник, —

Как прежде, был младенческим язык.

Но что это? У русла речки звонкой,

Лишайника одеты грубой пленкой,

Валяются могучие рога…

Где встретил он жестокого врага?

Давно ли сердце перестало биться?

Охотник ли с ружьем — его убийца,

Или его зарезал серый вор?

Кто отнял у него земной простор,

И лунный вечер, и зари пыланье,

И длинные глаза любимой лани?

Чей облик был запечатлен в зрачках

Остановившихся? И был ли страх

Его предсмертным чувством? Как надгробье

Иль дерева ветвистого подобье —

Его рога. А мир блестит вокруг.

Но где же ты, олень, мой белый друг?

Навек твой образ в сердце сберегу.

Есть у киргизов древний род бугу.

«Праматерь наша — Лань, и мы — оленье, —

Бугинцы утверждают, — поколенье».

Твои рога висят меж пестрых книг,

И часто-часто я смотрю на них.

С тобою встречу свой последний день,

Ветвисторогий предок мой — олень.