Земля, осыпавшись над шумною водою,

Ползет и крошится туда, где целый день

Играет волнами под самою скалою

Бескрайний блеск огней, морская светотень.

Она приходит в стих мятежным, буйным шумом

Забытых образов, предчувствий и примет,

И вот уж нет конца твоим тревожным думам,

И в одиночестве тебе покоя нет.

Тут море лишь и ты, тут только ритм и тени,

Живой гекзаметр волн, молчанье берегов.

А все вокруг кричит, все ищет воплощений,

Все жаждет образов, все просит форм и слов.

Ты напряженно ждешь, когда, бушуя снова,

Внезапный шквал стиха на душу налетит

И принесет с собой чудесный запах слова,

И непокорства пыл, и соль былых обид.

Ты не удержишь стих, когда он рвется с гневом,

Как не излечат боль пылающей души

Ни острословие, ни клятвы юным девам,

Ни вздохи страстные гаремного паши.

Пускай когда-нибудь из шепота «Ekskuz’ы»[3]

Поймут твои друзья, что, посланы судьбой, —

Одни эринии^{220}, а не подруги-музы

В час одиночества владели здесь тобой,

Владели здесь тобой, над морем вод свинцовым,

Над шумом черных бездн, в тот одинокий час,

Когда ты был таким, каким ты был, — суровым

Предтечей вещих дел, прославленных не раз.