Зима любви на выручку —

рысак косит,

и — ах! —

московская транжирочка

на легких голубках^{170}

замоскворецкой волости.

Стеклянный пепел зим

стряхни с косматой полости

и — прямо в магазин.

Французская кондитерша,

скворцам картавя в лад,

приносит,

столик вытерши,

жемчужный шоколад.

И губы в гоголь-моголе,

и говорит сосед:

— Транжирочка,

не много ли? —

И снова

снег

и свет.

А дед кусать привык усы,

 он ходит взад-вперед:

иконы,

свечи,

фикусы —

густая дрожь берет.

Он встретил их как водится,

сведя перо бровей,

и машет богородицей

над женихом

и ей.

Короновали сразу их,

идет глухая прочь

над пухом

и лабазами

купеческая ночь.

Меж тем за антресолями

и выстрелы

и тьма:

крутою солью солена

московская зима.

Бескормицей встревоженный

и ходом декабря,

над сивою Остоженкой

вороний продотряд.

Под ватниками курятся

в палатах ледяных

сыпного

и recurrens’а[2]

грязца

и прелый дых.

За стройками амбарными

у фосфорной реки

в снегах чусоснабармами^{171}

гремят грузовики.

Метелица не ленится

пригреть советский люд,

и по субботам ленинцы

в поленницах поют.

Московская транжирочка,

хрустя крутым снежком,

спешит своим на выручку,

пешком,

пешком,

пешком.

На площади у Губчека

стоит чекист один.

— Освободите купчика,

хороший господин!

Захлопали,

затопали на площади тогда:

— Уже в Константинополе

былые господа.

А там нарпит и дом

ищи;

и каждый день знаком —

каретой «скорой помощи»,

встревоженным звонком,

и кофточками старыми,

и сборами в кино,

случайными татарами,

стучащими в окно.

Вчерашним чаем,

лицами

сквозь папиросный дым,

и…

наконец, милицией

над пузырьком пустым.