Луна зашла, и ночь в исходе,

И бубен выбился из сил.

В запасе больше нет мелодий,

Пир весь их выбор истощил.

Но девушка, стройней газели,

Ждет, чтобы буря улеглась,

И средь примолкшего веселья

Затягивает мухамбаз^{137}.

Усталый голос тянет ноту

Упреков, жалоб и угроз,

Восторгов и безумств без счету,

И новых жертв, и новых слез.

В напеве отзвук просьб и пыток,

В нем дрожь вонзенных в сердце стрел,

Он — древней неги пережиток,

Которой трепет устарел.

И как бы сладостно ни пахло

Цветенье песни в первый раз,

Звучит надтреснуто и дряхло

Ее усталый пересказ.

Напев кружит как одержимый,

Он старше вековых чинар,

И едче пламени и дыма

Слепит глаза его угар.

Его слова, как жар, горючи,

Когда их слышит старый сад,

Участье опаляет сучья,

Они от жалости горят.

Его ровесницы-чинары

Родились в тот же самый срок,

С них валится на стол от жара

Лист, как спаленный мотылек.

Довольно грусти и разлада!

Как ни заплакан мой платок,

Я слушаю напев с досадой,

Он мне и жалок и далек.

Преданий путь подобен рекам,

Полошен песне свой предел.

Не разлучайте песен с веком,

Который их сложил и пел.

Их постигает обмеленье,

Как дно речного рукава.

Меняются века и мненья,

Приходят новые слова.