Будто письма пишу, будто это игра.

Вдруг идет как по маслу работа.

Будто слог — это взлет голубей со двора,

А слова — это тень их полета.

Пальцем такт колотя, все, что видел вчера,

Я в тетрадке свожу воедино.

И поет, заливается кончик пера,

Расщепляется клюв соловьиный.

А на стол, на Парнас мой, сквозь ставни жара

Тянет проволоку из щели.

Растерявшись при виде такого добра,

Столбенеет поэт-пустомеля.

На чернил мишуре так желта и сыра

Светового столба круговина,

Что смолкает до времени кончик пера,

Закрывается клюв соловьиный.

А в долине с утра — тополя, хутора.

Перепелки, поляны, а выше

Ястреба поворачиваются, как флюгера,

Над хребта черепичною крышей.

Все зовут, и пора, вырываюсь — ура!

И вот-вот уж им руки раскину,

И в забросе, в забвении кончик пера,

В небрежении клюв соловьиный.