Есть у меня лачуга, и день и ночь она

Дарует мне отраду покоя, пищи, сна.

Такое мне в лачуге привольное житье,

Что негодует небо на бытие мое.

Над ней такое небо, что свод небесный весь

Лишь малая частица огней, горящих здесь.

Такой в ней мир прекрасный, что океан земной

Лишь отблеск сновидений, встающих предо мной.

Все, все, что есть в чертогах прославленных царей,

Вмещается в лачуге отверженной моей.

Излюбленная книга и рядом с ней сухарь —

Вот пир мой, вот мой ужин сегодня, как и встарь.

Полна до края чаша терпенья моего,

Взамен вина подолгу я тихо пью его,

Ласкательно скрипящий короткий мой калам^{186} —

И перстень свой, и цитру я за него отдам.

Мне роскоши не надо, гнетут меня шелка,

Хожу в суфийской хырке^{187}, душе она легка.

От лишнего, мирского оборони, господь!

Порабощает душу, отягощает плоть.

Мир-старец не прогонит наперекор уму

Высоких дум, нашедших приют в моем дому.

Назад с пути мирского путь преградил мне тот,

Кто для меня от века и пристань и оплот.

Все скажут: заблужденью предался я… Ну что ж?

В том истину я вижу, в чем люди видят ложь.

На службе падишаху — будь долог век его! —

Я быть уже не в силах, устал я от всего.

Хотя посланье шаха ласкает сердце мне,

Пронзенное тревогой, истлевшее в огне, —

У нищего ни речи, ни слов ответных нет:

Мой дом, мои лохмотья — вот лучший мой ответ!

Четыре есть приметы у доблестных людей.

Коль их в душе отыщешь, найдешь и доблесть в ней.

Одна зовется — щедрость. Когда разбогател,

Умей дарить без меры и в меру жить умей!

Вторая — дружелюбье. Друзей не обижай:

Друг — зеркало для друга, нет зеркала светлей!

Примета третья — строгость. Напрасно не злословь,

Чтоб не просить прощенья у совести своей.

Четвертая — уменье прожить, не помня зла.

Просящему прощенья прощенье дай скорей!