Рыскала лиска в полях, и вдруг ей встретился аист.

«Братец любезный, здорово! Как женка твоя поживает?

Как себя чувствуют дети в уютном гнездышке?

Сам ты как себя чувствуешь? Так же ль охотиться в силах, как прежде?

Но не прогневайся, брат, — пожурить тебя надо бы крепко!

Времени столько прошло, а меня навестить ты ни разу

Не соизволил! Что сталось с тобой? Иль совсем загордился,

Шастая день-деньской да лягушек глотая без счету,

Жаб из окрестных прудов вылавливать не уставая.

Ведь неучтиво, поди, забывать доброхота-соседа!»

«Кажется, — аист ответил, — виновен я впрямь пред тобою!

Только ведь знаешь сама, сколько тяжких хлопот прокормиться,

Деток растить-питать, да и, кроме того, неусыпно

От лиходеев проклятых, от коршунов, оберегать их!»

Аист давно привык про лисье слышать коварство,

Но приставала лиса к нему столь рьяно, что в гости,

Несколько дней спустя, на званый обед полетел он.

Сразу лисица его приветила льстивою речью:

«Здравствуй, милый брат, посетивший угол наш скромный!

Ну-ка, в мою ты нору полезай да скорей принимайся

За угощенье, которым от сердца я потчевать рада!»

Вмиг на обрывок бересты насыпав сохлых крупинок,

Очень лиса эту снедь расхваливать аисту стала.

«Кушай, любезный брат, кой-чего принесу я вдобавок».

Так сказав, она из норы на волю шмыгнула,

Кучу гнилых костей собрала и ему поднесла их:

«Вот для тебя и мясного я, гость дорогой, раздобыла».

Лисье коварство на деле узнав, отзывается аист:

«Я, сестрица лиса, за честь благодарен премного,

Только сегодня со мною неладное что-то творится:

Видно, какая-то хворь одолела — все колики в сердце».

Но среди их разговора батрак за аистом этим

Вдруг прилетел и домой принялся торопить господина.

Аист, тотчас распрощавшись, из лисьего дома убрался.

Часто потом поминал он лисицу с ее угощеньем.

Но попрошу послушать, что позже, в другой раз, случилось.

Чад подросших своих проводив, хозяйственный аист

Стал беззаботно в гнезде чинить худую сермягу,

Ибо пора подошла в дорогу вновь собираться.

Вот издалека лисица его навестить прибегает

И, с огорченною миной, соседу вкрадчиво молвит:

«Ах, любезный брат, беда большая со мною.

И уж охочусь три дня, а без толку… Нынче пыталась

Я потихоньку в курятник забраться по этой причине,

Но кочергами меня там бабы исколотили,

Псы ободрали, — гляди-ка на что я стала похожа,

Кончик один от хвоста каким-то чудом остался.

Сжалься, молю, надо мною, чего-нибудь кинь мне, голодной!»

Длинный свой клюв раскрыв, сердобольный аист немедля

Выблевал жабу одну и промолвил: «На вот, сестрица,

На угощенье твое с лихвой и этого хватит!»

Ты, человек, научись узнавать плута продувного,

Кто сладкозвучною речью коварство свое прикрывает

И, обнимая сердечно, кусок тебе малый жалеет.

Низких людишек таких особливо остерегайся!

Этих лисиц повсюду на свете водится много.

Тварей коварных искать не только средь бурасов нужно!

Ты погляди да послушай, что в барских усадьбах творится.

Мягким, пушистым хвостом там гладят раны сиротам,

А бедняка обирает злодей лихой втихомолку.

Так что скорей позабудь о коварстве бесовском и плутнях,

Ближних своих полюби, как любишь себя самого ты.

Ближнему ввек не желай того, что тебе неприятно, —

То, что приятно тебе, твори ему чистосердечно.

Лиска, коварная нравом, как мы узнали из басни,

Аисту груду гнилья на обед предложила радушно, —

Выблевав жабу, аист лисе ее подал в отместку.

Плуты эти друг с другом коварством своим обменялись.

Но посуди, человече, твой нрав намного ли лучше:

Быстро из уст вылетает: «Сестрица, братец любезный», —

А кулаками нежданно палач в упор ударяет.

Так на свете на белом, где правит обозом нечистый

И среди слуг своих пасет свое стадо большое.

Ну, поди же сюда, мой сердечный, мой избранный братец,

Будем любить друг друга, как братья, родные по крови!

Рыжка на рынок однажды тайком бежал поживиться.

Глупое это созданье, на рынке ввек не бывавши,

Мнило: в базарный день товар отпускают задаром,

Также и всех собак с отменного ласкою кормят,

Думая так, вбежал он отважно в город торговый —

И затесался вмиг меж купцов и крамарей всяких,

Словно какой-нибудь гость, на пирушку званный учтиво.

Понаблюдайте ж теперь, какие с ним дива случились!

Смелость имел он сперва к торговцу в лавку толкнуться,

Сдуру себе представляя вкуснейшими барские снеди.

Но лишь по лесенке стал он взбираться, как тут же хозяин

Так его по боку съездил аршином своим, что, от боли

Скорчась в дугу, наглец покатился с лестницы, воя.

Неподалеку на рынке сапожник сидел и привычно

Всем предлагал проходящим товара кожевного короб.

Пару сапог тайком утащить и пес догадался —

Думал, дурак, что там, где кожа, будет и мясо!

Но по загривку дрючком получил он так, что немедля,

Жалобный крик издав, отскочил к ларьку хлебопека.

Вскоре его и здесь по лодыжке толстым поленом

Стукнули так, что, хромая, насилу сдвинулся с места.

Только ему, видать, угощенья все не хватало:

Духу набравшись, решил мясника навестить, полагая

Хоть у него поразжиться каким-нибудь потрохом лишним.

Вот, подбираясь тихонько, он водит разинутой пастью,

Вот уж вплотную подполз, на добычу готовится прыгнуть…

Но не дремал мясник: издалека Рыжку приметив,

Хвост ему вмиг топором отхватил до самого корня.

Так, угощенный на славу, с базара пес воротился

И поминал частенько базар с угощением дивным.

Вникни, отхлестанный вор, в содержанье басни поглубже!

Рыжку, как слышал ты, на базаре вором считали,

Всюду его поделом, как отпетого дурня, тузили.

Кто ж виноват, скажи? Для чего на чужое польстился?

Правда, глупый пес, большим он будь или малым,

Разума вовсе лишен, потому и за грех не в ответе.

Но человек лихой, ущерб другим наносящий,

Закоренелый разбойник, коварный, казни достойный, —

Тот человек, говорю, взаправду петли достоин.

Можно из басни моей извлечь и другое на пользу:

Пес как дурак побежал на рынок; там очутившись,

Смело разинул пасть и во все безрассудно вцеплялся,

Воображал он, что всюду жратва его ждет даровая!

Лучше ли некий лентяй, наделенный умом человечьим,

Лучше ль безмозглого Рыжки лентяй, говорю, поступает?

Много на свете бродяг, что живут не трудом повседневным,

А, по углам толчась, для себя лишь готовое тащат.

Лодырь! Работать ступай, свой хлеб зарабатывай честно,

То, что нажил сам, и считай своим достояньем!

Кризаса пес-непоседа, прозваньем «Большеголовый»,

Тяжбу у львов ведя, обвинил однажды овечку.

Страшно, ей-богу, сказать, каким он был лиходеем!

Мимо пройти не давал ни одной соседской собаке,

Денно и нощно повсюду носился, будто взбесившись,

Либо же, если не так, то гонял воробьев неустанно.

Но особливо злодей, подкатясь без рыка и лая,

Платье прохожим драл, не щадя ни чужих, ни соседей.

Ночью — на месяц холодный, на звезды небесные лаял,

В полдень — до хрипоты брехал на теплое солнце.

Этот прохвост пристал, как изволите слышать, к овечке:

Мол, ячменя у него отец ее занял на свадьбу;

С бедной не мелочь какую — три четверти требовал целых.

Но, не имея расписки, как в этих делах подобает,

В помощь свидетелей взял свояков — лисицу да волка.

Мало того: чтобы судьям свою втолковать справедливость,

К этим бессовестным тварям прибавил и ястреба злого.

Те собрались и втроем головану так пособили.

Ложью своей, что судья возмутился, жалобу слыша,

И сгоряча овечку безвинную бранью осыпал.

«Шельма, — вскричал, — отдай, отдай свой долг, да не мешкай,

Или сейчас же тебя разрешу разорвать — для примера!»

Робкое это созданье, смутясь приговором обидным,

Слова свидетелей грозных и крика судьи убоявшись,

Эта овца, говорю, терпя насилье такое,

Немощи или защиты не видя себе ниоткуда,

С горя вернуть ячмень обещала неодолженный.

Но, не имея ни меры, одежку свою шерстяную,

Бог нас помилуй, остригла, пошла — продала ее в стужу

И, уплатив поскорей, уняла лиходеев проклятых.

Ах, дорогой мой, терпи, если бьют по месту больному

И с кожуха твоего отдирают последнюю латку!

Волк тот, известный всем охотник чащ непролазных,

Кто, притаясь в кустах, вдоль опушек рыщет сторожко

И за стадами стада вырезает себе на закуску, —

Этот мясник бежал однажды, проголодавшись, —

Не покупать, — о нет! — но, чего-нибудь вынюхав, стибрить

И недалеко, у речки, козу приметил случайно,

Даже, верней, не козу, а всего лишь козочку только.

Тотчас, по-волчьи напав, бранить он сердечную начал:

«Воду мою зачем мутишь ты мордой нечистой?

Или забыла, как страшно отца твоего покарал я?

Как же вдобавок и ты грязнить питье мое смеешь!»

«Ах, пощади, господин, — трепеща, взмолилась бедняжка, —

В жизни я никогда твоей не грязнила водицы!

Бог нас вовеки храни от лихого дела такого!

Мы, лишь волчий дух почуя, спешим схорониться,

Ибо набеги твои наш род беззащитный изводят.

Коз, лошадей, коров, поросят, овец и баранов

Всюду, в полях и в бору, сожрал ты, право, без счету,

Также и мать мою задрал во ржи беспощадно».

Чуть не взбесился волк, услышав речи такие,

Гнева и мстительной злобы исполнен, ощерился тотчас.

«Дурья башка, — вскричал, — держи язык за зубами,

Несправедливым судьею досель не бывал никогда я.

Иль неизвестно тебе, как луга потравил мне отец твой,

Взяв на подмогу мать заодно с ненасытным потомством?

Этого мало: сердце должно бы лопнуть с досады…

Разве, признайся, не вы беззастенчиво шкодите всюду, —

Кто обдирает в лесах наилучшие наши деревья,

Кто молодые побеги в садах изгрызает, играя,

Кто, в огород хитроумно забравшись, овощи крадет?

Вот почему король запрещает держать вас отныне,

Знай, что мне повелел он за вами присматривать зорко.

Мне разрешил карать преступников всех для примера,

Твердой рукой повсеместно лихие дола пресекая!»

Так, пред козою похвастав, в несчастную зубы вонзил он

И, во мгновенье одно растерзав, сожрал ее тут же.

Так и на свете, глядишь. Кто втайне злое замыслил,

Может бесчестно всегда обвинить в преступленье любого

И, как свирепый волк, растерзать беднягу на части.