Я в сад вошел с предчувствием печали

И понял, что у розы я в опале.

Сердилась роза и, шипами жаля,

Сказала мне: «Остерегись! Едва ли

Посмеешь ты, как прежде, как вначале,

Меня касаться!..» В чем изобличали

Упреки эти? И вина моя ли,

Что я не понял их? Но истерзали

Они меня. Как жребий мой суров!

Спросил фиалку, что стояла рядом:

«За что же роза голосом и взглядом

Казнит меня, поит змеиным ядом?»

Фиалка отвечала: «С нашим садом

Простись и не стремись к былым усладам.

Ищи разгадки в сердце виноватом:

Тебя другая обликом, нарядом

Пленила, а обманщикам проклятым

Нет места в сердце роз, в душе цветов».

Услышав от фиалки лишь угрозы,

Нарциссу я сказал, роняя слезы:

«Ты видишь в сердце у меня занозы,

Изранен я шипами гордой розы.

Но пусть ответит на мои вопросы:

Кто оскорбил мои святые грезы?

Кто нашептал ей ложные доносы?

В глазах моих не сладостные росы,

А слезы горькие от горьких слов!»

Нарцисс был добрым и желал мне блага.

На лепестках слезой блеснула влага,

И он сказал мне ласково: «Бедняга!

Ты — жертва необдуманного шага.

Ты изменил. Любовная отвага

Влекла тебя к другой во мрак оврага.

Что радовало розу? Только тяга

К тебе, а где шатался ты, бродяга!

И вот страдаешь от своих грехов».

Меня терзали горечь и досада.

Я очутился за оградой сада.

В мучениях сердечного разлада

Лишь на судьбу мне жаловаться надо.

Кто сам страдал, тому довольно взгляда,

Чтобы понять меня. Прощай, отрада!

Как быть, Бесики? Высока ограда,

Ворота чудятся вратами ада…

Виновен я и умереть готов.