К тебе, человек, приступаю с мольбою:

Карун обезумевший — твой образец.

Спасайся! Ты накрепко связан собою —

Тщетой одурманенный нищий скупец.

Унынием грешен и я, мусульмане;

Душа моя также блуждает в тумане.

И я свою ношу забот и страданий

Влачу, бесприютного мира жилец.

Я райскую музыку слышал сначала.

Но горькая жалоба громче звучала,

И музыка стихла, и сердце попало

На торжище раненных скорбью сердец.

Есть множество рек и морей полноводных,

И семьдесят два языка разнородных,

И счесть невозможно мужей благородных,

А только царю достается венец.

Слепой не увидит, как нищий томится,

Глухой не услышит, как плачет вдовица;

И пестрядью мира мой взор не прельстится,

В золу и песок превратится дворец.

Я — в горле у мира — взываю: помилуй!

Я — снедь ястребиная — кану в могилу,

Как жалкий поденщик, утративший силу,

Как царь, облаченный в бесценный багрец.

И плоть моя стала пристанищем боли,

И жил я для общего счета в юдоли,

И если я утром сидел на престоле,

Я в полдень — отчизной забытый беглец.

Достойных врасплох застигает измена;

Глаза мои слепнут, слабеют колена;

Не вырвется муж из позорного плена,

Клинок свой булатный уронит храбрец.

Состарились горы, Фраги сострадая,

Темницею стала страна золотая,

Склонись перед матерью-правдой, рыдая,

Пока еще нас не покинул творец!