Твоих грудей шамамы я вкушу ль, царица меж цариц?

Ах! Море — грудь твоя: она смиряет пламя огневиц.

И я желал бы стать чирком, в волнах купаться с роем птиц,

А отдыхать на берегу — в тени твоих густых ресниц.

О ночь, продлись! Останься, мгла! Стань годом, если можешь, ты!

Ведь милая ко мне пришла! Стань веком, если можешь, ты!

Помедли, утра грозный час! Ведь игры двух тревожишь ты!

Где радость? В скорбь ты клонишь нас! Ты сладость гонишь темноты!

Идя близ церкви, видел я у гроба ряд зажженных свеч:

То юношу во гроб любовь заставила до срока лечь.

Шептали свечи, воск струя, и грустную я слышал речь:

«Он от любви страдал, а нам — должно то пламя сердце сжечь!»

Когда умру я от любви, срежь косу, волосы сними,

Как факел, в руку их возьми, меня ищи не меж людьми;

Придя к могиле, все пойми, плиту слезами окайми

И, мне шепча: «Любовь прими!» — холодный камень обойми!

Ко дверям возлюбленной подведите меня скорей!

Обнажите раны мои, покажите ей!

Вместо свеч мои пальцы отрубленные зажгите ей!

Схороните любовью сгубленного у ее дверей!

С той поры, как рожден на свет, мне спасенья в молитвах нет.

И пускай священник зовет — сворочу, не пойду вослед.

А красавица поглядит — славословлю и шлю привет.

У колен ее — мой алтарь, я грудям ее дал обет.

Не нужна ты мне, не нужна,

Мне с тобой ни покоя, ни сна,

Обожгла ты меня стрелою

И осталась сама холодна.

Скажут мне: ты стала водою, —

Пить не буду, губ не омою,

Словно та вода солона.

Если скажут: ты стала лозою, —

Не коснусь твоего вина.

Пред тобою я, мой желанный,

Скатерть белую расстелю,

Куропатку с кожей румяной

Соком сливовым оболью,

И напиток хмельной и пряный

Я в две чаши для нас налью.

Я надену наряд тонкотканый,

Чтобы ты за дымкой туманной

Видел белую грудь мою.

Ах, случилась прорушка одна,

Мне попалась дурнушка одна.

Захотелось мне с ней обняться,

Начала дурнушка ломаться,

Мол, не надо, я смущена.

А красавица мне из окна

Закричала: «К чему стараться?

Что в любви понимает она?

Надо к тем идти миловаться,

Кто хоть знает, как страсть сильна!»

Ты смеешься, ты все не со мною,

Но тебя я верну — погоди,

Окружу глухою стеною

И запру, словно сердце в груди!

И тогда снисхожденья не жди.

Я сожгу все мосты под луною.

Все мосты, что уже за спиною,

Все мосты, что еще впереди!

Милый мой, мне принесший зло,

Свет мой ясный, быстрей — в седло.

Скройся прочь, чтоб мое проклятье

Поразить тебя не могло!

Я люблю, я огнем объята,

Я, как облако в час заката,

Пламенею, а людям — смех.

Знаю, это за грех расплата,

Но какой я свершила грех?

Я люблю, но любовь моя свята.

Ты мне нужен один изо всех.

Так за что ж я молвой распята?

Я, как всякая птица, дика.

Я твоя, коль удержит рука.

А упустишь — в небе растаю

Иль смешаюсь с чужою стаей,

Не узнаешь издалека.

В клетку вновь ты меня не заманишь,

Станешь ладить силок — не обманешь,

Не боюсь твоего силка.

Я опился, но не вином,

Распалился, но не огнем.

От любви душа опьянела,

От любви мое сердце сгорело.

Я стою под твоим окном.

Ты ко мне выходишь несмело,

А меня не пускаешь в дом.

Для чего же два яблока зрело

Под твоим голубым платком.

Тронуть их рука захотела,

Ты заплакала: «Люди кругом.

То, что ночью следует делать,

Милый, можно ли делать днем?»

Ловчий сокол я с красным кольцом,

Ты — залетная голубица.

Я заметил твой след с трудом,

Я ловлю — ты не хочешь ловиться.

Человеческим языком

Говоришь ты: «Что зря трудиться?

Не охоться за мною днем,

Будет ночь, я — ночная птица!»

Мы пылали с тобой огнем,

Мы сгорали с тобой живьем.

Все прошло, — ты узнать захотела,

Что со мною стало потом?

Все случилось, как ты хотела,

Что могло, все давно сгорело,

На костях моих нету тела,

Есть лишь пепел в сердце моем.

Эх, глаза, мне бы выжечь вас

Без пощады железом каленым,

Лучше тьма — мне не нужно глаз,

Что на милого смотрят влюбленно.

Мне б язык отрезать сейчас,

Чтобы слов не болтал затаенных,

Мне бы сердце пронзить сто раз,

Чтоб не билось оно исступленно,

Обреченно, как в смертный час.

«О, как много в тебе, вино,

Бед и горя заключено,

С той поры, как тебя я приветил,

Счастье не было мне суждено!»

И на горькие жалобы эти

Внятно мне отвечало вино:

«Разве мало непьющих на свете

И несчастливых все равно!»

Где была ты, откуда пришла?

Если ты не посланница зла,

Отпусти меня, сделай милость!

Ты сожгла мое сердце дотла,

Ты в душе моей поселилась

И дороги назад не нашла,

Ты в сознанье моем заблудилась,

Ты моими слезами стекла.

Я тебе надоел, ну что же!

Как прикажешь, тебе видней,

Твой покой моего дороже.

Но любовь, что нам делать с ней?

Я уйду, и тебе, быть может,

Станет легче на несколько дней,

Но потом тебя страх встревожит,

И тогда ты станешь умней.

Ты поймешь: на девичьем ложе

Без меня еще холодней.

Черноброва ты, тонкостанна,

Лоб высокий, лицо румяно.

Белизну ты внутри несешь,

Грудь твоя, словно два шамама,

Что ж припасть мне к ней не даешь?

Ведь и ты уйдешь в край туманный,

В край, куда красоты не возьмешь.

Почему ж при жизни так странно

Ты со мною себя ведешь?

Мне б рубашкою стать льняною,

Чтобы тело твое обтянуть,

Стать бы пуговкой золотою,

Чтобы к шее твоей прильнуть.

Мне бы влагою стать хмельною

Иль гранатовою водою,

Чтоб пролиться хоть каплей одною

На твою белоснежную грудь.

Совершая обычный свой путь,

В чей-то двор я решил заглянуть.

Там висело белье на веревке

И рубашка — любо взглянуть.

Рукава ее вшиты ловко

И цветами расшита грудь.

Вот хозяйку этой обновки

Залучить бы мне как-нибудь.

Обмануть бы, найти уловку

Или золотом прихвастнуть.

Образумься, побойся бога,

Знают все, ты грешила много.

Я ж страдаю который год.

Что ж твердишь ты: «Я — недотрог

Ты вкусила запретный плод.

В рай закрыта тебе дорога.

Сын вороны, он впился в твой рот,

А на сокола смотришь ты строго.

И покоя мне не дает

День и ночь за тебя тревога.

Как ошибочен твой расчет,

Как жеманство твое убого!

Вот красавица с грудью белой

Ярко-синюю кофту надела

И вблизи от меня прошла,

Расстегнула петлю несмело,

Словно жаром меня обдала.

О великий создатель, сделай,

Чтоб красавица с грудью белой

Столь красивою не была,

Чтобы сердце мое не горело,

Чтоб в тоске не сгорало дотла!

«Ты не яблоко ли румяное,

Не пора ли тебя сорвать?

Белолицая, тонкостанная,

Не пора ли тебя целовать?

Но Евфрат — река окаянная

Между мной и тобой опять».

«Милый, речи твои туманные

Не могу я никак понять.

Я Евфрат перешла, как пьяная,

Я мосты сожгла деревянные, —

Больше нечего мне терять!»

Я в вечерний час, в час туманный

Шел по улице вполпьяна,

Повстречался с моей желанной,

Грудь ее словно яблок полна.

Тронуть пальчиком плод румяный

Захотелось мне, но она

Закричала: «Прочь, окаянный,

Я чиста еще, не грешна!»

Люди, верьте, я не был пьяный

Если был, так не от вина!

Сколько раз мы с ней, тонкостанной,

Проводили ночи без сна!

«Ты приди ко мне в час заката.

Дам тебе половину граната.

Поцелуй за одно зерно —

Не нужна мне большая плата».

«Что ты жаден, я знаю давно,

Да беда — я не так богата.

Поцелуй за одно зерно —

Это, право, дороговато!»

Если в сад я твой попаду,

Что увижу в твоем саду?

Я увижу тебя лежащей,

Я увижу твой взгляд молящий:

«Уходи!» А я не уйду.

Ты прошепчешь: «Здесь всё на виду.

Подожди, пусть заснут послаще

Люди в доме, рыбы в пруду.

Все соседи глаза таращат,

Все им слышно, нам на беду!»

«Пусть соседи глаза таращат,

Пусть глядят, к своему стыду.

Мы огнем, в наших душах горящим,

И злословье сожжем и вражду!»

«Твое ложе — мой храм и мой дом,

Грудь твоя — две лампады в нем.

Не нужна мне иная награда,

Только стать бы мне звонарем

Иль лампадщиком в храме твоем».

«Нет, мне служек таких не надо,

Молод ты и, на горе нам,

Засветить позабудешь лампады

И во тьме оставишь мой храм».

Видишь, яблоня на пригорке,

Греет солнце ее сквозь туман,

Чтоб полить, принесу в ведерке

Я воды из реки Иордан.

Буду холить, следить буду зорко,

Чтоб мои не пропали труды,

Чтоб случилось однажды на зорьке

Мне сорвать дорогие плоды.

Там старушка живет у нас,

Каждый шорох слышит слепая,

Ей еще бы ослепнуть раз

Иль оглохнуть, чтобы, глухая,

Не учуяла бы сейчас,

Как мой милый крадется, не зная,

Что старушка живет у нас.

Целовал я красавиц мало,

А вчера обнялся с одной.

Ничего она не сказала,

Убежала она домой.

Мать-старуха запричитала:

«Ротик кто окровавил твой?»

«Только что я в саду гуляла,

Там терновник колючий и злой».

Мать заохала, закричала:

«Будь он проклят, такой-сякой!»

Но красавица зарыдала:

«Не кляни его, мать, постой,

Я неправду тебе сказала —

Целовал меня милый мой!»

Тонок стан твой, грудь высока,

По две родинки возле соска.

Многих юношей ты погубила,

Приманила, да не полюбила.

Видно, смерть и моя близка.

Потому что только могила

Исцелит меня наверняка.