Колян сам пожалел, что вспомнил о своем происхождении: сын врачей-ветеринаров, чего он всю жизнь почему-то стеснялся, — а тут вдруг в штабе расхвастался (обсуждалась возможность материализации Ушанки): мол, все эти «противоэпизоотические показания» и «вакцинации-стерилизации» он с молоком матери впитал; таков, мол, дискурс был в их семье типа лексики по работе. «Тебе и карты в руки», — сказали Коляну.

Что было, то было. Отец по линии Госэпидемнадзора был одно время ангажирован службой отлова безнадзорных животных, — шла кампания профилактики бешенства. Юный Коленька, столь же здравомыслящий, сколь и впечатлительный, однажды побывал у отца на работе — в так называемом карантинном виварии. С тех пор слово «живодерня» стало для Николая кодовым именем благоприобретенного комплекса, так и не изжитого им ни на его философском, ни на экономическом, куда он перепоступил после академки, ни опять на философском, где восстановился, чтобы защитить дипломную с весьма нехарактерным названием «Долг и платеж» («…и падёж», слышало чуткое ухо нечто ветеринарское).

Ни философом, ни экономистом, ни тем более зоозащитником Николай так и не стал. Public relations — вот муза, которой он служит.

Не хотел за Ушанкой. Пункт-приемник находился за чертой города. Думал взять Тетюрина как зачинателя проекта, но тот после утренней стрелки на безымянном острове крепко спал у себя в номере. Друг Жорж взялся помочь. Третьим был водитель автобуса Женя, которому платили 200 в день (рублей).

Предчувствуя стресс, Колян (что делать!) купил пузырек.

Хозяин сторожки называл свою каморку офисом. А может, он и прав был — сторожкой помещение становилось только после шести, когда уходили служащие. Что-то среднее между школьным мед. кабинетом и жилконторским «красным уголком», каким хранит его коллективная память.

— Батя, а за кого голосовать будешь?

— Не голосую, — гордо ответил старик.

— Абстинент, — сказал Жорж.

Сторож, по-видимому, почувствовал себя уязвленным:

— Ничего, ничего, я тоже грамотный. Я такой тут зачет сдал, вам и не снилось.

— Тут зачеты сдают? — удивился Колян.

— А ты как думал! — важно изрек старик. — Мы тоже грамотные! У нас начальник еще в прошлом году в Москву посылался. На курсы повышения этого… квалификации. Потом семинар здесь проводил, читал предметы разные… Мы зачет сдавали.

— Ну и какие предметы вам начальник читал?.. интересно даже.

— А вот такие. Зоопсихологию!.. Съел?.. Вот какие!.. Управление стаей!.. Съел?.. Юридические вопросы отлова!..

— Да ты, батя, профессор!

— Профессор не профессор, а перед Европой обязательства имеются!.. Гуманизм, можно сказать!

— Подожди. Тебе-то зачем сдавать зоопсихологию. Тебе надо психологию воров-собачников… или как вы их называете…

— А ты не думай, я тут только с весны сторожу. А до того я двадцать пять лет на отлове работал. Я с закрытыми глазами ее поймаю. Меня тут каждая собака знает. Я по улице иду, а они уже передают друг дружке, что Никифорович идет, за километр обходят!

— Ты, батя, если цену нагоняешь, зря стараешься, договор дороже денег.

— Здесь ждите, ключи принесу. — Он вышел из помещения.

Колян смотрел в зарешеченное окно и видел глухую кирпичную стену, обезображенную многочисленными выщерблинами, словно здесь кого-то расстреливали. «Сиська» — мелом написано кое-как, стало быть, конкуренты проникли даже сюда.

Жорж изучал от скуки приказы на стенде, которые ему казались юмористическими, и основополагающие документы — положения, инструкции, предписания.

— А вот и про нас! — Он читал: — «Запрещается присваивать себе отловленных животных, продавать их и передавать каким-либо организациям».

Колян отозвался:

— Посодють.

— Слушай, как тебе нравится? «Эвтаназия и стерилизация производится только лицензированным специалистом-ветеринаром с соблюдением правил обезболивания».

— Мне это не интересно, — сказал Колян.

Вернулся страж и повел их в собачий острог. Собак было человек пятьдесят, несчастные заключенные; все сразу завыли, залаяли, заскулили. Справа под навесом за металлической сеткой томились больные, облезлые, у одной, отдаленно похожей на лайку, весь бок был голый и мокрый, у другой живот раздут так, что касалась земли гипертрофированными сосками. Слева — вроде бы чистые.

— Здесь, — подвел сторож, — глядите, здоровенькие.

— Вон ту, — сказал Колян, показывая на лохматое существо, виляющее хвостом. — Видишь, глаза какие.

— Молоденькая, — похвалил сторож.

— А мне кажется, та потелегеничнее… нет? — спросил Жорж.

Телегеничность и лохматость были основными условиями отбора.

— Нет, — сказал Колян твердо. — Эта на Ушанку не тянет. Вон та Ушанка.

Услышав слово «ушанка», сторож полюбопытствовал:

— Скорняжите, значит?

— Сам ты скорняжишь, отец, — сказал Колян.

Старик смело прошел за сетку к собакам, через минуту на Ушанку надели поводок. Колян, склонясь над счастливой дворнягой, рассматривал шерсть на спине, много ли блох; сын ветеринаров знал, что о присутствии блох можно судить по черным точечкам на кончиках ворсинок — то блошиные экскременты.

— А справочку ветеринарную не хотите?

— А ты, батя, что, и справки выписываешь?

— Выписываю не выписываю, а организовать могу.

— Нужна нам справка? — спросил Колян компаньона.

— А зачем?

— Ну мало ли? Он привередливый. Может и справку потребовать.

— Обойдется.

— А если будут копать?

— Кто будет копать? На этом участке не докопаются.

— Ребята, — робко сторож сказал, — я в ваши дела не вмешиваюсь, но если вас интересует скотомогильник, могу показать.

— Ты нам, батя, вот что скажи, нам бы так, чтобы огласки не было… и чтобы задним числом… организуешь справочку?

— Триста.

— Прямо сейчас?

— Завтра. После обеда. И еще свидетельство. С печатью.

— Может, и не понадобится. Вот тебе на бутылку еще.

— Покорнейше благодарю. Со справочкой-то мне бы самому спокойнее было.

— Тебе-то какая разница?

— Дак ведь я ж не знаю, зачем вы, ребятки, может, вы на шашлыки…

Политтехнологи переглянулись.

— А если на шашлыки, — спросил Жорж, — обязательно справка нужна? Если со справкой, думаешь, с тебя и спросу не будет?

— Ничего я не думаю! Я так про шашлыки сказал!.. В ней и мяса нет… на шашлыки.

— Что же, батя, ты не веришь нам, что мы его дочке собачку купить решили?

— А какая вам разница, верю я или не верю?

— Нет, ты скажи, почему ты не веришь?

— А вы на себя посмотрите…

— Кто ж мы, по-твоему?

— Ну, это не мое дело… кто вы, по-моему!..

— Нет, ты не бойся, ты скажи, что мы, по-твоему, с этой собачкой делать будем?

— А то и будете, — внезапно осмелев, сторож сказал. — Пырнете ножом, а потом кровью голую женщину поливать станете! Блудницу!

Металлический блеск появился в глазах старика.

— Батя, вот тебе еще десятка, в церковь пойдешь, свечку поставишь…

— Совсем рехнулся в своей живодерне, — сказал Жорж, когда вышли на улицу.

Дверь в автобус была закрыта, Женя-водитель ушел искать, где купить сигареты; здесь, у колеса, и открыли бутылку. Ушанка с такой радостью слопала колбасу, для нее специально прихваченную, что растроганные политтехнологи отказали ей собственную закуску.

— Может, нам это зачтется, — сказал Колян, но не сказал где (наверное, «там»).

Водка на него как-то сразу подействовала, лицо покрылось красными пятнами.

— Ты это… здоров?

Он только рукой повел, мол, хорошо, не надо. И вдруг стал декламировать:

— Ты чего это? — вытаращил глаза Жорж.

— Чье это? — спросил Жорж испуганно.

— Мое! — произнес Колян (как в омут головой).

— Да ты что? — протянул Жорж. — Сейчас придумал?

— Нет, в юности… В школе учился еще…

— Да ты, Колян, типа поэт! — воскликнул Жорж, восторженно.

— Нет, юношеское, — сказал Колян. — Думал, забыл, нет, помню…

— Ты? — опешил Жорж.

— Я, Жорж, я. Это я о себе писал.

— Ну ты меня убил. Вот не ожидал… Я ж тебя сколько лет знаю…

— А вот видишь, каким был… когда в школе учился, — Колян вздохнул ностальгически. — Я за это стихотворение… премию получил… На конкурсе юных поэтов… Мне книжку подарили… Понимаешь?.. Ахмадулину…

— Слышь, так ведь это ж, про собак, его опубликовать надо! Как раз в жилу! Рядом с фотографией… как ее… Шапки этой… Ушанки…

— Не хочу.

— Да мы тебя в каждый ящик опустим!..

— Не хочу в ящик…

— Да ты же находка!..

— Отстань…

— Ты что, светиться не хочешь?.. Тогда без подписи давай…

— Не хочу без подписи…

— А можно Илье нашему приписать… Муромцу…

— Богатыреву? — воскликнул Колян. — Ни за что!

— Какая идея богатая! — закатил глаза Жорж. — Надо обязательно Филимонычу сказать, ему понравится…

— Только не Богатырев!..

— Он собачку-то не на улице подобрал, а как мы — в животноприемнике… Вот откуда Ушаночка!.. И стихи придумал… сам!.. твои!.. Это ж гениально!.. Нет, скажи!

— Иди ты в жопу! Почему я должен свои стихи отдавать Богатыреву, пускай даже юношеские?

— Я понимаю, — сказал Жорж уважительно, — это часть тебя…

— Меня!.. Понимаешь?.. Моей души!.. Моего сердца!.. Извини за выражение.

— Так тебе ж откупные заплатят, — произнес Жорж неуверенно, слово «гонорар» он произнести не решился.

— Иди ты со своими откупными!..

Тут они, конечно, выпили еще — за здоровье Ушанки.

— И потом, может, Филимонычу не понравятся… — проговорил Колян.

— Понравятся, понравятся!..

— Или Тетюричу не понравятся…

— А ему-то что? Обязательно понравятся…

— Или Валерьянычу не понравятся…

— Да что Кукин в стихах понимает? Как скажем, так и будет…

— Не хочу. Потом еще заставят сочинять, а я уже так не умею… Другой теперь… Не такой.

Вернулся Женя, осмотрел Ушанку придирчиво, от комментариев воздержался. Попросил только не пускать на сиденья, а то блох оставит.

— Сто пятьдесят «жэ» перегрузки, когда блоха прыгает, — поделился Колян познаниями.

Чтобы Женя-водитель при исполнении обязанностей не смущался зрелищем, допивать отправились в хвост автобуса. Ушанка была как бы за третьего: сидя на полу, подставляла нос для чоканья — вздрагивала каждый раз, но преданно терпела.

Очень долго стояли перед железнодорожным переездом. Товарняк шел медленно, и конца ему, казалось, не будет. Колян в окно смотрел, словно считал вагоны. Прошел. Тронулись.

— Блядь! — не сдержал восторга Жорж и треснул одноразовым стаканчиком, раздавив его в кулаке.

Тут и Ушанка не выдержала. Тихо так заскулила.

— Ни хера себе, — сказал Жорж, и глаза его увлажнились.