Эта ночь для Филимонова оказалась библиотечной; он провел ее у Оленьки Жур.

Где-то около двух, когда черед настал угомону, во дворе под окном кто-то с чувством разбил бутылку, — Ольга повернулась на другой бок, лишив толстобокого Филимонова причитающейся ему части общего одеяла. Он никогда и никого в постели, даже собственную жену, не называл по имени (во избежание понятных недоразумений), а потому сказал так: «Дорогая!» Статус-кво был немедленно восстановлен; чем-то тронуло Олино сердце его «дорогая», она поцеловала в лоб ночного пришельца, нежно потрогала его подбородок и, склонясь над лежащим на спине Филимоновым, вдруг — в темноте — ни с того ни с сего — принялась исповедоваться: рассказывать о своих мужиках, какими были они. Все они были читателями библиотеки. Филимонов явственно представил каждого из своих предшественников: капитана милиции, в которого когда-то воткнули гвоздь и который, любя Ольгу, продолжал жить с нелюбимой и глупой супругой… тщедушного, но доброго преподавателя химии, чья ортопедическая обувь источала неприятный кисловатый запах и от кого родила Ольга четыре года назад мальчика Рому — Филимонова тезку… а также представил Юрия Ильича, с волосиками в ушах, старшего технолога производства костяной муки, не вернувшего двухтомник Хемингуэя… Быть их современником неприятно Филимонову было. Он слушал Ольгу с нарастающим беспокойством. С некоторых пор в нем развивалась реалофобия, профессиональная болезнь имиджмейкеров. Он побаивался действительности, особенно голой и неприукрашенной.

С удивлением узнал Филимонов, что при городской читальне обитает бомж, подобно тому, как это бывает при некоторых столовых, — не имеющего документов нельзя записать официально, но все-таки его подкармливают духовной пищей — дают читать толстые журналы, безвозмездно рассылаемые по библиотекам России небезызвестным Институтом «Открытое общество».

— И ты с ним тоже спала? — Филимонов спросил.

— Нет, ну что ты… Но он глядит на меня голодными глазами… И часто рассказывает о себе… Знаешь, он…

— Не надо!

Филимонов сам стал рассказывать — не о себе, о других — историю о тех двоих, — как они познакомились посредством собаки, и не могла выбрать собачка между потерявшим ее мужчиной и нашедшей ее женщиной, все смотрела то на одного, то на другого.

— Тебе ничего не напоминает? — спросил Филимонов.

— Что-то да… Дай подумаю…

— Ну что, что? — торопил Филимонов.

— «Каштанку»!..

— Да ты что! Правда?

— Причем — мультфильм!

Мультфильм!.. «Каштанка»!.. Вот тебе дежа-вю! Он ведь чувствовал, что это на что-то похоже!.. Ай да Тетюрин, ай да сукин сын!.. И пусть!.. Отлично.

Только в «Каштанке» вообще женщин, кажется, не было — ни в рассказе, ни в мультфильме… Там два мужика… Не суть важно. Пусть припоминают, пусть ощущают смутную причастность к событию.

Бывшему редактору Филимонову никогда не доводилось редактировать Чехова.

Но мультяху он видел. Давно.

— Только, пожалуйста, очень тебя прошу, больше не рассказывай о своих любовниках.

— Не буду, — покорно Оля сказала.

Филимонову захотелось что-нибудь ей приятное сделать.

— Хочешь, мы тебе присудим второе место на конкурсе анаграмм? Приз дадут.

— Какой?

— Ну не знаю, вафельницу электрическую… Или утюг…

— А почему не первое?

— Первое место, по всей видимости, получит Харон. Он зав. терапевтическим отделением в «Притоках».

— Ну хорошо.

— Спи, дорогая.