Первые капли долетели до него как-то наискось. Море стало черным. Он наскоро накинул плащ и побежал под проливным дождем. Бежал до самого поселка и остановился только у гостиницы. Хромой читал газету.

— Погодка-то испортилась, а? Стаканчик сидра? — предложил он.

Он не упускал ни одного случая, чтобы выпить.

— Не сейчас, — бросил Менги.

Он поднялся в свою комнату, сел на колченогое кресло. Вся мебель была колченогая, как и сам хозяин. Наверное, Хильда ищет его повсюду. Поняла уже, конечно, что он не вернется. В гневе она становилась мегерой. Возможно, думала, что он сбежал с любовницей… Бедная Хильда! Она сочла бы его сумасшедшим, если б знала. Он протянул руку, так как слишком устал, чтобы вставать, и схватил саксофон. Снял чехол, поднес инструмент ко рту, быстро сыграл гамму и задержал последнюю ноту с нежным тремоло. Он любил этот печальный голос, который так точно выражал то, что Хильда называла его безумием. А так как он любил импровизировать, то придумал монотонную тему в миноре, желая изобразить потерянный остров, быть может, чтобы приручить, приворожить его. Дождь струился по оконным стеклам. Его охватила тоска. Может, он ошибся и приехал на другой остров? Его собственный остров давно поглотило море, как некогда город Ис[4]. Только страстное заклинание могло его воскресить. Надо набраться терпения и играть — дать знать, что малыш Жоэль вернулся и назначал ему свидание. Он бросил саксофон на кровать. Бред! Он становился идиотом. Впадал в детство. Он схватил плащ и спустился вниз.

— А ведь красиво то, что вы играли! Что это такое? — спросил трактирщик.

— Моцарт! — в ярости бросил Менги и выскочил на дождь.

Его дом стоял в самом конце улицы. Позади раскинулся сад, огороженный каменным забором. Не ошибешься. А раз у него есть дом, имеет смысл там поселиться. Он нашел его без труда. Выглядел он еще вполне прилично. Дверь была заперта, но ключ, конечно, у дяди. Он обошел все вокруг и убедился, что сад был возделан, можно сказать, ухожен, как в былые времена, когда жива была мать. И это было так удивительно, этот сад, словно бросивший вызов времени, что Менги, стоя под дождем, буквально застыл от изумления. Грядки аккуратно разбиты. Свежевыкрашенная кладовая сверкала веселой зеленой краской. Он потрогал стену. Местами, как драгоценные камни, поблескивали искры кремния. Все прочно, реально. Первая улыбка острова. «Вот моя музыка!» — подумал Менги. На этот раз он рад был притвориться волшебником. А коль скоро сад остался таким, как прежде, внутри дома тем более все должно сохраниться. Ему вдруг захотелось поскорее войти в свой собственный дом, обосноваться там. Срочно требовался ключ. Но, несмотря на пояснения священника, он колебался, так как дома вокруг были похожи друг на друга: все выбелены штукатуркой, все с узкими оконцами и с округлой дверной перемычкой. Он вспомнил, что в детстве переходил через улицу, чтобы навестить одного из своих дядюшек. Только кого именно? Фердинанда или Гийома? Как переходить улицу — под прямым углом или наискосок? Конечно, можно спросить у кого-нибудь, да как-то неудобно. Он пока что чужой. К тому же глупо спрашивать, ведь ответ заведомо известен, только таился в уголке оцепеневшей памяти.

Дождь перестал, и от внезапно выглянувшего солнца на каменистую дорогу легла тень. Один из дядюшек жил как раз напротив или почти что, другой — чуть дальше. Открылась дверь, и голос крикнул: «Иди поиграй и постарайся не пачкаться!» На пороге дома, как раз напротив него, появилась девчушка. Менги не смел шелохнуться. Боже мой! Эта девочка!.. Чудесно живая, она вернулась из прошлого. Ей пять или шесть лет. Блондинка. Светлые кудри вились вокруг лба… Черные шерстяные чулки… крохотные сабо… Мария! Как и прежде, Жоэль был ослеплен. Он любил эту маленькую девочку, как только можно любить в этом возрасте, — от чистого сердца. Уж как он был жаден до игрушек, а ей он все отдавал. Когда отец увез его, он плакал навзрыд, и всё из-за нее.

Как же он мог забыть ее? Значит, он очень испорчен! Девочка напевала. Он узнал песенку: «Жаворонок…» И все же, все же… Это не могла быть та же самая девочка… Той, прежней Марии, должно быть сегодня не менее тридцати. Священник ведь сказал: «За ним Мария ухаживает». Значит, это был дом дяди. И та самая, настоящая Мария служила в нем домработницей. Он был страшно разочарован. Ему казалось, что его обманули, одурачили. Дед был бронзовый, девочка, стоявшая перед ним как видение, — другой. Только небо и океан не лгали.

Он тихонько позвал:

— Мари.

Прыгая на одной ножке, она подошла к нему. Он увидел все те же ясные глаза, воспоминание о которых причиняло ему боль, и не мог удержаться, чтобы не потрогать локоны.

— Я бы хотел поговорить с твоей мамой, — прошептал он.

Она слегка испугалась. Подумала, конечно, что у этого господина странный голос. Побежала к дому. Сходство было поразительное. Но вот уже нахлынули другие образы. Стоя у приоткрытой двери, он узнавал запахи дров, горевших в огромном камине, где готовилась еда, и запах рыбы… На столе всегда лежали окунь или лобан, или огромный краб, медленно шевеливший клешнями в пустоте. Он подносил к клешням обгоревшую спичку или клочок бумаги. Слева открывалась никем не занятая комната. Он видел простую деревенскую мебель, но она была так натерта воском, что блестела, как драгоценное дерево. Из гостиной можно было пройти прямо в сад. В глубине находился колодец.

— Что вам угодно?

Он не слышал, как она подошла, и стал мямлить, будто только что проснулся.

— Я Жоэль Менги… Пришел навестить своего дядю.

Выглядела она грубоватой, вульгарной. Вытирала руки о край не очень-то чистого передника. Это была та самая маленькая Мари… Обидно, хоть плачь! Она тоже стояла как вкопанная перед этим худощавым мужчиной, избегавшим смотреть прямо в глаза.

— Жоэль… Жоэль Менги…

— Входите… Входи.

Она не знала, как к нему обратиться.

— Я предупрежу его, он нездоров, — сказала она.

Она направилась к лестнице, и светлоголовый ребенок замер, не сводя с Менги глаз. Камин был пуст. Не было и рыбы на столе. Зато всюду были развешаны канадские сувениры: топоры лесника, лыжные палки, фотографии рек, озер, гигантских деревьев, а также людей около деревянных хижин в неуклюжих шубах, в надвинутых на лоб мохнатых шапках, похожих на зверей. По возвращении дядя переоборудовал старый дом, что тут удивительного? Но почему Менги казалось как бы ненастоящим все, что изменилось? Он обернулся на скрип лестницы. Это было сильнее его: эта женщина никогда не была маленькой белоголовой девочкой, подружкой детства. Он не хотел этого. Запрещал ей.

— Он ждет вас. Вы свалились как снег на голову, — добавила она и спохватилась: — Я бы тебя не узнала. Тебе надо было написать, прежде чем являться нежданно-негаданно.

Неловкая от волнения, она стояла в нерешительности. Может, полагалось ее обнять?

— Это твоя дочь? — спросил он.

— Да… Мари… Иди, поиграй, Мари.

Девочка вышла, — колдовство исчезло.

— Я еще пришел за ключом от дома, — добавил Менги едва ли не раздраженно.

Она взяла лежавшую на колпаке над камином связку, отделила один ключ и протянула ему.

— С тех пор как я похоронила мужа, — объяснила она, — зарабатываю на жизнь как могу: нанялась вот домработницей, мою пол в церкви. Твой дядя разрешил мне ухаживать за садом. Ты не против?.. Мне можно продолжать?

— Ну конечно, и в доме тоже.

Он поднялся по узкой лестнице. Пальцы ощущали знакомое прикосновение толстой веревки, служившей перилами. Дядя Фердинанд лежал на широкой кровати орехового дерева. У Менги сжалось сердце: ему казалось, что он снова видит отца за несколько недель до смерти. Дядя протянул руку, сухую, как куриная лапа. Менги пожал ее.

— Ну вот видишь, вот ты и вернулся, — сказал Фердинанд, — в конце концов все возвращаются… Кроме твоего бедного отца… Я узнал о его смерти от одного из здешних парней, механика Капитана Пливье… Говорят, вы жили как бродяги?

— Может, все-таки не как бродяги, — возразил Менги. — Но когда у моего отца водились гроши, он их сразу проматывал на еду, это правда!

— А ты?

— Я? Я музыкант оркестра.

— Бедняга. Разве это жизнь! — прошептал старик.

— Нет, конечно!

— Так что же ты собираешься делать? Не надейся найти здесь работу, сам понимаешь.

— Я еще не думал, — признался Менги.

— Даже если ты продашь дом, тебе мало что за него дадут. Я же, к несчастью, ничего тебе не оставлю.

— На материке можно, наверное, устроиться.

— Разве что далеко отсюда.

— В Ренне? В Бресте?

— Это не так далеко. Бретань приказала долго жить. Ты что же, газет не читаешь?

Ослабев, Фердинанд закрыл глаза. Менги быстро огляделся, заметил и узнал часы у окна. Высокий, узкий, как поставленный на попа гроб, корпус часов пугал его, когда он был ребенком, не нравился ему и низкий тембр, и продолжительный гул после боя. Лежа в кровати, старик мог видеть стрелки, отсчитывавшие его последние часы.

— Не повезло, — проговорил дядя, не открывая глаз. — Отец твой… надеялся нажить состояние… Я там загробил здоровье… Гийома унесла эмболия… Он-то как раз выкрутился: был ведь в долгу как в шелку…Те, кому выпало несчастье родиться здесь, голь, беднота… Мария дала тебе ключ? Слава богу, что она есть. Преданнее человека не найдешь.

Но Менги уже не слушал. То, что он увидел, было так неожиданно, так странно. Хвост собаки. Он виднелся из-за занавески, которой был задернут уголок, служивший туалетной комнатой. Фердинанд открыл глаза и угадал реакцию племянника.

— А! Это Финетт… Когда Мария подметает, то кладет Финетт подальше от пыли. Будь добр, положи ее на место, на подушку, на пол, рядом со мной!

Менги отдернул занавеску. Собака сидела на подушке.

— Она тебя не укусит, это чучело.

Финетт! Ну конечно! Еще одно воспоминание выплывало на свет. Не он ли дразнил ее когда-то! Тот, кто сделал из нее чучело, сумел придать ей видимость правдоподобия. Вот она лежала, вытянувшись, положив морду на передние лапы, и только в стеклянных глазах потух дружеский блеск.

С чувством гадливости Менги приподнял подушку. Чучело собаки внушало непонятный страх. Или скорее…впрочем, все было так сложно… Что-то было похоже на игру, с правилами которой он был незнаком. Было две Финетки: та, что жила в его памяти, и та, которую он видел сейчас. Образы не совпадали. И опять-таки не в этом дело. Было нечто другое, гораздо менее уловимое, что не удавалось определить. Он положил подушку около кровати. Дядя рукой поискал голову собаки, погладил, затих.

— Я не могу тебя как следует принять, — посетовал оп. — Мне нельзя пить — так полагает священник! Бросил курить. Ем чуть-чуть. Здоровье — дрянь, пора на свалку.

Там, где стояли часы, послышалось что-то вроде икоты, затем металлическое шипение, наконец, часы стали медленно отбивать одиннадцать ударов. Менги прислушивался. Его музыкальный слух ошибаться не мог. Звук был чуть-чуть иным, чем прежде. Более сухим, более коротким… без вибрации, которая долго не утихала в четырех стенах. Менги открыл дверь, выходившую на лестницу.

— Уже уходишь? — спросил Фердинанд.

— Нет, мне показалось, что кто-то позвал.

Он снова сел, стал ждать следующего боя часов. Бой повторился, еще более торжественный, более низкого тембра. На этот раз благодаря открытой двери звук разливался свободно и тем не менее не достигал прежней полноты. Казалось, утратил длительность, звучал где-то в другом месте. Что же все-таки то и дело создавало это ощущение разрыва, смещения, будто сегодняшняя реальность не была продолжением реальности прошлой? Он как бы блуждал между двумя островами. Все, что он оставил некогда, было живо, а то, что обретал нынче, — мертво.

— Мария могла бы готовить для тебя, — предложил дядя.

— Нет, я буду есть в трактире.

— Ну это, конечно, веселее. Холостяцкая жизнь — дело известное.

— Я еще приду. Надо устроиться, посмотреть что к чему, — сказал без энтузиазма Менги. Он пожал руку Фердинанду.

— Осторожно, не ступи на Финетку, — предупредил дядя.

Менги кубарем слетел вниз — не чаял, как вырваться, едва ли не спасался бегством… Ему казалось, что он здесь уже целую вечность, что надо бежать бегом до самого причала и дождаться ближайшего парохода. Он перешел на другую сторону улицы и, отперев дверь своего дома, остановился на пороге. Стоит ли входить? Что он здесь потерял? Но уже впился взглядом в кораблик, трехмачтовую шхуну, которую смастерил его дед, дивный парусник, некогда притягивавший его как магнитом. Он сделал несколько шагов, как трусливое животное, которое пытается освоиться в новом месте. Так, не переставая удивляться, словно хромая, он возвращался в прошлое.

* * *

Это была миниатюрная модель, выполненная с изумительной тщательностью. У шхуны был такой изящный силуэт, ее рангоут был столь горделив, что, казалось, кораблик и в самом деле плывет, хотя и стоял на спусковых салазках красного дерева. Менги не смел дотронуться, обшаривал парусник взглядом, мысленно пробегал по палубе, забирался в бортовые коечные сетки, нагибался над форштевнем, украшенным крохотным женским бюстом с голой грудью, возвращался вместе с вахтенными правого борта, готовыми спустить паруса. В мегафон давал команду — на море была буря, и палубу заливало водой: «Убрать фок-мачту… убрать брамсель!..» О боже! Где все эти забытые слова, творившие совершенно другой мир, где парусник окружала громадная бесконечность моря! Комната для Менги уже не существовала. Он снова стал пятилетним ребенком. Взошел на борт черно-белой трехмачтовой шхуны. Уже держал курс на Австралию. Был юнгой и капитаном. Карабкался по выбленкам, приводил в действие такелаж. На глазах выступали слезы.

И право! Всего-то игрушечный кораблик, покрытый тонким слоем пыли, безделица, которую можно удержать в руках! На табеле клиппера виднелись едва заметные буковки: Мари-Галант. Менги сел рядом с корабликом. Уже только ради Мари-Галант стоило приехать. Тогда он сделал то, что никогда не смел делать, пока жив был дед. Приподнял парусник и поставил его себе на колени. Тихонько подул на реи, хрупкие, как косточки птицы, на тонкие, как паутинки, снасти. Кончиком носового платка вытер корпус, штурвал и фигуру на носу корабля. И все это время слышался голос матери: «Оставь кораблик в покое! Если бы тебя видел дед!..» Все они умерли, теперь некому запрещать. Кораблик был его собственностью, только, увы, слишком поздно. Он поставил Мари-Галант на место — на толстый старый плюшевый альбом. От вещей исходил запах сырости. Он несмело вздохнул и пошел открывать окна, чтобы прогнать призраки.