Прошло три недели.

Аграфена в классическом брючном костюме и легком плаще сошла с трапа самолета, приземлившегося в Будапеште. Уверенной походкой прошагала к стоянке такси и назвала адрес отеля Вилли.

– Гостиница вроде на ремонте, – посмотрел на нее водитель. – Если вам надо где-то остановиться, то я могу посоветовать и другие хорошие отели.

– Мне нужен именно этот, – сказала, как отрезала, Груня.

Автомобиль подъехал к знакомому ей красивейшему месту, но вместо светлого, такого воздушного отеля Вилли она увидела уродующие фасад леса из досок, строительных сеток и железной арматуры. Вход в отель был закрыт, само здание огорожено по периметру. Аграфена не нашла звонка и встала у ограды. Первым человеком, который оказался в поле ее зрения, был рабочий в строительной каске. Она жестами подозвала его и принялась изъясняться на английском языке. Но мужчина, сдвинув каску, почесал затылок и сказал по-русски:

– Я вас не понимаю. Я из Молдавии, говорю на русском и молдавском.

– Отлично! – обрадовалась художница, тоже переходя на русский. – Очень даже хорошо!

– Что вы хотели?

– Я только что прилетела из Москвы.

– Отель не работает. Две недели как на ремонте, всех переселили в другие отели. Нас вот наняли для капитального ремонта и реконструкции…

– Я бы хотела поговорить со старшим.

– С прорабом?

– Нет, с владельцем.

– Я всего лишь рабочий, – развел руками парень.

– Это очень важно, – заверила его Груня.

Бумажка в пятьдесят евро сдвинула их диалог в положительную сторону. Купюра исчезла в одном из многочисленных карманов спецодежды рабочего, и вскоре к Аграфене вышел прораб. С ним она повела разговор уже на английском.

– Что здесь происходит? Я останавливалась здесь три недели назад, и владельцем отеля был Вилли.

Прораб сдвинул каску на затылок.

– Да, было именно так, но случилось непоправимое – хозяин отеля умер. Уж не знаю, что там произошло, вроде еще совсем молодой мужчина был… Но наследников у него не оказалось, и все имущество, в том числе отель, перешло к какому-то международному театральному фонду. А тот затеял тут…

– Ремонт?

– Да, капитальный. Внутри все ломается, год-два работы продлятся, – сообщил прораб. И представился: – Итен.

– Очень приятно. А могу я пообщаться с кем-то из представителей фонда? – спросила Груня. И, поняв, что путь ее будет нелегок и тернист, сунула и ему бумажку в пятьдесят евро.

– Это лишнее! – сразу же отдернул руку мужчина, посмотрев наверх.

Художница проследила за его взглядом и заметила метнувшееся в одном из окон лицо и колыхание занавесок.

– Пройдите на второй этаж, номер двадцать восемь. Но не думаю, что с вами особо будут общаться. Тут люди с характером… – предупредил прораб.

– Спасибо, Итен. Я найду чем их заинтересовать, можете не сомневаться. У всех у нас в определенных ситуациях проявляется характер.

Груня уверенно ступила каблуком на деревянный настил, проложенный по испорченному стройкой газону, и вошла в отель, пропахший строительной пылью и какими-то растворами.

Дверь под номером двадцать восемь она толкнула так же решительно, похоже, зная, кого там обнаружит.

– Здравствуй, Таня, – произнесла Аграфена, входя внутрь и даже не глядя на присутствующую там женщину.

Гостиничный номер имел вид весьма непрезентабельный. Шкафы сдвинуты в угол, кровать застелена целлофаном, на котором уже образовался осадок из светло-серой пыли, паркетный пол чем-то поцарапан, возможно, во время передвижения мебели. Посередине обезображенной комнаты за столом восседала Татьяна Ветрова, одетая в джинсы и не очень чистую футболку. На столешнице перед ней лежала гора каких-то документов и чертежей. Выглядела актриса очень уставшей и замотанной.

Глаза ее заметались, и она изобразила дикое удивление при виде Аграфены, хотя именно в этом номере дернулись занавески, когда Груня разговаривала с прорабом.

– Грушечка! Господи, какими судьбами? Вот уж не ожидала! – кинулась она к вошедшей Аграфене с объятиями. – Сколько лет, сколько зим!

– Всего-то пара-тройка недель. А ощущение и правда, что очень долго не виделись, – вздохнула Груня. – Я словно в другой мир вернулась.

– Мне даже посадить тебя некуда… – озиралась по сторонам Татьяна.

– Ничего, я здесь пристроюсь, – присела на подоконник Аграфена и сложила руки на коленях.

– Осторожно, испачкаешься… – На лицо Тани набежала тень смущения. – Наверное, ты желаешь знать, что происходит?

– Я понимаю, что лезу не в свое дело, но и правда хотелось бы знать. Как-то неожиданно все, согласись. Ты именно это имела в виду, когда говорила, что сможешь пристроиться, и даже очень неплохо?

– Мы же все пережили шок. Жизнь буквально рухнула – Эдуард умер, театр развалился… А жить-то надо было дальше! Вот я и вступила в ряды фонда театрального, к которому перешел отель.

– Прямо специально? – прищурила светлые глаза Груня.

– Да. Мне понравилось здесь, так почему бы не остаться? Сама жизнь подкинула мне шанс. Пусть и не на сцене, но я работаю, я – нужный человек… Да что я все о себе да о себе! Ты-то как? Пришла в себя? Бедная ты моя, несчастная… Только забрезжило счастье в личной жизни, и все оборвалось. Выглядишь вообще-то неплохо…

– Не напоминай мне… Я и прилетела сюда, словно магнитом притянутая. А увидела отель – и до боли в сердце захотела войти. Здесь мы жили с Вилли, здесь я, дурочка, не верила в свое счастье.

– Ладно, не трави себе душу. Чем тебе помочь? Хочешь к нам в артель? Или ты уже устроилась художницей? Я ничего про наших не знаю. Да и неинтересно мне – я начала новую жизнь!

– Как оказалось, художница я не очень, а вот моя любовь к мелочам сыграла свою роль, – обронила Аграфена довольно туманную фразу.

– Не поняла, – улыбнулась Татьяна.

– А я объясню… Все последнее время мои мысли напоминали несложившийся кубик Рубика. Но все-таки, пусть с большими моральными затратами и не сразу, я головоломку решила. Когда я тебе все расскажу, ты поймешь, почему я так долго двигалась к разгадке. А сейчас лишь замечу: сплелось прошлое и настоящее, два разных дела, человеческие чувства, любовь и ненависть.

– Звучит великолепно! – Ветрова расположилась поудобнее на стуле и повернулась к гостье лицом. – Ты заразилась от Вилли тягой к творчеству и стала писать сценарии?

– Ага, можно сказать и так. Вся эта история похожа на сценарий. И знаешь, когда я распутала клубок, у меня на сердце легче стало. Хорошо, что в Москве еще есть люди, которые помнят свою молодость и интриги людей, которые окружали их в то время. Артисты люди влюбчивые и эмоциональные. Ах, как блистала в те годы прекрасная артистка Ольга Орлова! И под стать ей был Марк Тарасов. Она помоложе, он постарше, но оба талантливые люди, подававшие большие надежды. И вот в сердце Оли поселилась любовь, огромная, как мир, и – светлая, как девушка тогда думала. А на самом деле разбившая ее жизнь вдребезги. Ольга как-то неожиданно влюбилась в приятеля Марка, в Эдуарда, и ушла к нему. Говорят, Марк сильно тогда переживал, даже жить не хотел, и затаил сильную обиду на друга. А бог наказал Олю за страдания брошенного ей мужчины: Эдуард оказался слабоват характером и не выдержал рядом с красивой и талантливой девушкой, теперь уже он бросил ее… Ему глупую дуру, видите ли, подавай было!

– Какие страсти! – хмыкнула Татьяна, перекладывая на столе чертежи. – Очень интересная история.

– А ты разве ее не знаешь? Странно… Ведь все происходило в твое время, ты должна помнить ее персонажей, – покачала головой Аграфена.

– Велика честь! Ну да, все только и говорили об Олечке Орловой. Мол, вторая Любовь Орлова, талант, звезда… А я не хочу о ней помнить! Эдик потом со мной забыл ее! – начала заводиться Ветрова.

– Как женщина я тебя понимаю. Я бы тоже не захотела вспоминать бывших подружек своего любимого. Но пойдем дальше. Марк отомстил Эдику, сильно подставив, когда украл целое состояние – английскую корону. Это-то ты знаешь, ведь ждала его из тюрьмы, как жена декабриста.

– Да, знаю. Только не пойму, к чему ты клонишь? История столетней давности… Ты летела сюда рассказать мне именно ее?

– Нет, у меня есть новости посвежее.

– Я вся – внимание!

– Дело в том, что в той старой московской тусовке поклонницей Ольги Орловой была и светская художница Серафима Дмитриевна.

– Опять ты об Ольге Орловой? Далась она тебе… Насколько мне известно, она давно погибла.

– Вот! В том-то и ошибка! – обрадовалась Аграфена. – Все так думали! А прошло много лет, и совершенно случайно Серафима Дмитриевна увидела Ольгу Орлову – уже постаревшую, жутко изменившуюся, но ее… Пожилая женщина так и сказала: «Вот это талант!» А затем недоумевала, как, имея в труппе таких актеров, можно было провалить спектакль, выпустив на сцену бездарность за бездарностью. Я и спросила у нее, каких артистов и какие таланты она имела в виду.

Татьяна закинула ногу на ногу.

– Твоя Серафима с ума, что ли, сошла? Мертвецы ей везде мерещатся… Какая Ольга? Где?

– Не перебивай! Старушка имела в виду Ольгу Орлову, талант которой запомнила, а смотрела на тебя. И указала потом на тебя. Это ты – Ольга Орлова. Сейчас ты скажешь, что она – старая и выжившая из ума бабка. Все бы так, если бы у этой бабки не было феноменальной памяти на лица, даже подправленные пластикой…

– Бред какой-то, – хохотнула Татьяна.

– И если бы мои знакомые из полиции в России не провели колоссальную работу, бумажную и разыскную, – упорно продолжала Аграфена. – Выяснилось, что в одно время разбилась Оля Орлова и пропала спивающаяся молодая актриса Таня Ветрова. Интересный бермудский треугольник, правда? – Татьяна промолчала. – Огромна сила любви! Положить свой талант на жертвенный алтарь, убить в себе все то, чем щедро одарила природа, – все ради того, чтобы вернуться к любимому мужчине в образе такой женщины, которую он смог бы терпеть рядом с собой. Ты умный человек, и когда еще была с ним Ольгой, прекрасно поняла, что ему надо. А Эдуарду была нужна «подружка», несуразная, все терпящая, импульсивная, верная своему господину – и бесталанная. Невероятно! Ты прожила в этом амплуа всю жизнь, а он, бесчувственный чурбан, не узнал тебя. Могу предположить, каких сил тебе стоило скрывать свое «я». Ты изменила внешность, походку, тембр голоса, манеры, стрижку и цвет волос… Потрясающе! Вся жизнь – в образе! Браво! Ты обманула всех, кроме престарелой безумно талантливой портретистки.

– Ты еще зааплодируй мне, – мрачно произнесла Татьяна.

– А стоит?

Ветрова отвернулась, а Груня продолжила:

– Но ты для Эдика была готова на все. Только… только так до конца и не смогла завоевать его сердце. Парадокс в том, что он всегда тянулся к ярким и талантливым женщинам, как Оля Орлова, и всю жизнь изменял тебе, ища такую, какой ты и была внутри, а вот жить бы с такой не смог. Ты знала, что Эдуард очень сильно переживал из-за той кражи и своей «отсидки». Думаю, тогда ты и решила, что если вернешь корону ему, сделав одним из богатейших людей России, то тогда-то уж он точно оценит твою самоотверженность и любовь. Может быть, ты даже хотела открыться ему и поразить силой своих чувств. И ты стала искать Марка. Но так и не нашла. И вдруг удача – тот сам объявился. Ты была уверена, что корона у него, и полна решимости найти ее, понимая, что он ее спрятал, скорее всего, там, где провел последние годы. Ты узнала, кому завещан отель Вилли, и вступила в фонд. А дальше оставалось только сделать так, чтобы завещание вступило в силу, то есть убить Вилли. Но тут я тебе начала мешать. Тогда ты решила заодно избавиться от меня – растворила в мартини пилюльку. И ведь не побоялась сама хлебнуть чуток отравы, чтобы снять с себя подозрения. А твое искривленное якобы ботоксом лицо тоже было неспроста. Ты ведь не знала, что Марк умер, и почему-то испугалась – вдруг именно он тебя узнает. Кстати, почему?

– Он любил меня…

– Золотые слова! Ну да, он всегда смотрел на тебя, а Эдик – на себя. Пожалуй, и правда Марк мог разглядеть в чужой вроде женщине любимые черты… Все-таки добившись своего, ты тут, что называется, развернулась – ломаешь стены, потолки… Ищешь сейф? Тайник? Фонд тоже участвует или это твоя инициатива? Я уверена, что с твоим талантом ты и мертвого заставишь себе поверить. Но, думаю, инициатива именно твоя…

– Я подделала документы, что отель в аварийном состоянии и требует немедленного ремонта. А я являюсь близким другом Вилли, и он перед смертью очень хотел, чтобы его дела в порядок приводила именно я, – самодовольно ответила Таня. – Ты извини, Груня, что мне с помощью нанятых людей пришлось убрать твоего красавчика. Ничего личного! Я очень долго и тяжело шла к своей цели, чтобы отступить в последний момент. В таких делах каждый за себя…

– Ты сошла с ума, идя к своей цели, – покачала головой Аграфена.

– Может быть. Но я принесла бы эту кость к ногам Эдика.

– Неловко как-то получилось – Эдика-то нет. Для меня, кстати, загадка – зачем ты с ним так? Неужели его измена с Настенькой стала последней каплей? У него же таких Настенек было… Или все-таки то, что он выкинул тебя со сцены? Обидно стало, что ты ради него от своего таланта отказалась, даже на убийство пошла, а он так спокойно от тебя отказался?

– Дура ты, Груня… Я бы его не тронула никогда в жизни, – тихо ответила Татьяна.

– Что? Николай? – предположила Груня. – Твой верный паж-алкоголик?

– Да. Этот идиот отравил Эдуарда из-за меня. Решил, что тот всю жизнь издевался надо мной, а теперь совсем меня уничтожил, уволив из труппы. Он все эти годы любил меня. Его в другие театры звали, но Коля оставался в нашем, то есть рядом со мной. И вот тут-то ему в башку стукнуло, что его час пробил – надо убрать Эдика, и мы с ним будем вместе. Говорю же – идиот.

– И ты проглотила то, что убили твоего мужчину? – удивилась Груня.

– Нет, конечно. Мне пока Николай нужен, он как верный пес помогает мне во всем, а потом, когда найдется корона, я его уберу. Отомщу за Эдуарда, за свою разбитую жизнь, можешь не сомневаться.

– Ты просто слетела с катушек! И ты, и Николай, и по большому счету Эдуард… Вот уж не знала я, что живу, работаю и дышу одним воздухом с шайкой бандитов. Ведь именно ты убила настоящую Таню Ветрову и изувечила ее тело?

– Я была в депрессии. Меня только что бросил любимый человек, и я находилась фактически в состоянии аффекта. Эту дурочку я нашла на помойке, привела в чувство и пообещала вылечить, устроить в театр актрисой. Как ты уже поняла, я умею убеждать…

– Да, я поняла, – глухо откликнулась Груня.

– Ну и отвезла ее за город, напоила какой-то дрянью и сожгла в своем автомобиле, который мне, кстати, Марк подарил… Ничего, я прожила за нее жизнь, пьянчужка не должна быть на меня в обиде. А новая Таня Ветрова, в нашем мире, знала, что ей надо от жизни.

– Твой талант не пошел на пользу ни тебе, ни окружающим, – грустно отметила Аграфена. – Даже смерть любимого не вернула тебя на путь истинный, не стала сигналом, что все твои усилия тщетны. Все, к чему ты шла столько лет, провалилось!

– А я научилась относиться к жизни философски… Нет любимого, нет денег – грустно. Без любимого, но с деньгами чуть-чуть веселее. С большими деньгами будет еще лучше. Так что корона должна быть моей, я ее заслужила. – Татьяна засмеялась.

– А корона действительно хороша, – сладострастно потянулась и чуть ли не зевнула Груня. – Мало того, что она золотая, причем тяжеленная, так еще усыпана алмазами и сапфирами с изумрудами. И, заметь, не такие, как в дешевых украшениях из Индии, а изумительнейшей чистоты и большой каратности. Там каждый камушек – произведение искусства. Эх, Танька, корона-то стоит, по оценкам современных экспертов, много дороже даже, чем раньше объявлялось. Можно отковырять один камушек и жить пару лет припеваючи. А коллекционеры-толстосумы еще и в очередь выстроятся за такой красотой.

Татьяна очень внимательно смотрела на Аграфену, у нее даже зрачки расширились и лицо побледнело.

– А ты откуда все это знаешь? Так смачно рассказываешь… В Интернете вычитала?

– Ради такой красоты можно и на убийства пойти. Даже ради одного камушка. Я тебя понимаю, – продолжала издеваться Груня.

– Ну, говори, откуда знаешь!

– А я ее держала в руках, Танечка… или Олечка… Ощупала каждый камушек. А как бы иначе я узнала про новейшую экспертизу, а потом отдала. Сейчас она на пути в Англию. Но мне отвалят солидный куш. Ничего, мне хватит, имея в виду мои скромные запросы. Эх, рвануть бы сейчас на юга… Но, боюсь, ты поедешь в противоположном направлении. Не к загару, а к вечной мерзлоте. Вот ведь ирония судьбы! Но каждый получает то, что заслужил. Поздно или рано. Такова селяви, как говорится.

– Заткнись! Скажи, что это не правда!

– Я не вру и не прикидываюсь, как ты всю жизнь. Я же говорила, что в этой истории много чего переплелось. Марк долгие годы прятал корону, боялся, что найдут и осудят или ограбят и убьют. Но, заболев, решил оставить драгоценную реликвию своему ребенку, то есть мне. Открыто написать в завещании о короне нельзя было, он же приобрел ее противозаконно. Да и опасался, наверное, ведь убивают и за меньшие деньги. А как дать хоть какой-то намек? Ну и выбрал он способ. – Груня вздохнула. – Если честно, кабы не особое стечение обстоятельств, я бы ни за что не догадалась. Никогда в жизни. Так и не нашли бы это сокровище. Так вот… Марк предположил, что я узнаю, в краже чего его подозревают. Мой отец был человеком искусства и видел в Москве мои портреты. Как сказала Серафима Дмитриевна, а ей, повторюсь, можно верить, они никчемные, я выписываю подробно мельчайшие детали, а собственно портрета нет. И Марк это учел. Поэтому так уговаривал Эдика обязательно привезти в Венгрию меня. Когда умерли его престарелые родственники, он их похоронил. Наверное, на кладбище, ему и пришла идея спрятать бесценную вещь там. А что, тихое, спокойное место. Но надо было так спрятать, чтобы оставался хоть один шанс из тысячи, что ее найду я. Вот откуда и происходила его маниакальная просьба, чтобы я написала портреты его родственников. А их фотографии имелись только на могильных памятниках. Марк даже мертвых сфотографировал, чтобы мне было с чего писать портреты! Это ненормально на первый взгляд, но если вдуматься… Марк всего лишь очень хотел, чтобы я пришла на кладбище и выполнила его просьбу. А с моим вниманием к деталям… Дело в том, что прямо за могилами его родственников находится стела, где захоронены останки людей, погибших в авиакатастрофе. И между могилами Софьи Павловны и Аркадия Михайловича на той стеле видно имя некой Кароль Эхштейн. Вот такая маленькая деталька: Кароль… королева… У меня в голове что-то щелкнуло, и я решила проверить свою странную мысль. Думаешь, куда и к кому я пошла? Правильно, к Серафиме Дмитриевне, которая говорила, что в ее антикварной лавке хранится много всякого хлама, газеты в том числе. Мы с ней сели с чашечкой теплого чая с шоколадом за подборку газет за июнь 1995 года и нашли весь скорбный список погибших в той авиакатастрофе. Весь! Но в нем не упоминалась Кароль Эхштейн. Странно, не правда ли? И вот вместе с Дебреном и еще некоторыми господами в обстановке строжайшей секретности мы приехали на кладбище и вскрыли стелу в том месте… Кульминация, Таня! Почему ты не улыбаешься, не радуешься? Вместо урны с прахом мы там нашли именно корону. Слава ее величеству! Аллилуйя! Ты знаешь, камни ее так сияли! Дух захватывало!

– Стерва, – прошептала Таня.

– Да, я молодец! Хотя ребус был не из простых, я его разгадала. И пусть портретист из меня никакой, зато следователь получился бы! У каждого свой талант!

– Значит, ты хочешь жить без любимого, но с деньгами? – прищурила глаза Татьяна.

– Вовсе нет! – засмеялась Аграфена. – Это ты избрала такой путь. А мне деньги без любимого ни к чему.

– Но твой Вилли умер! – зло выкрикнула Татьяна.

– Ой ли? Стоит ли верить всему, что слышишь? Ты же сама мастер обмана! Мы уже подозревали тебя, и надо было прекратить покушения на Вилли. Вот мы и договорились с Дебреном, что разыграем сцену с сообщением о его кончине в больнице.

– Не может быть…

– Может, и еще как! Вы, актеры, народ талантливый на розыгрыши, но и секретные службы могут творить чудеса, если надо.

– А ты, оказывается, еще и актриса неплохая – так правдоподобно потеряла сознание при известии о смерти Вилли, – побледнела Татьяна.

– Были учителя рядом, – подмигнула ей Груня.

– Какая же ты…

– Опять скажешь – стерва? Понимаю… Но ты же не будешь требовать от меня особой к тебе любви, если ты столько раз покушалась на Вилли? Тебе ли не понять, на что женщина способна пойти ради любви? – Аграфена рассмеялась.

– И ты думаешь, что я дам тебе уйти, чтобы ты и дальше глумилась надо мной?! – вдруг взорвалась Татьяна и кинулась на гостью, сидящую на подоконнике.

Пальцы бывшей актрисы мгновенно сомкнулись у нее на шее. Озлобленное лицо нависало над Груней, а в руках чувствовалась необыкновенная сила не совсем нормального человека, да еще доведенного до отчаяния. Художница захрипела. И уже почти теряя сознание, разгадала замысел противницы – придушить ее, а затем уже обмякшее и несопротивляющееся тело выкинуть в окно на строительные камни.

Когда пришла помощь, Аграфена едва дышала. Это время показалось ей вечностью.

Двое мужчин скрутили Татьяне руки, третий, в форме прораба, спросил у Груни:

– Ты как?

– Нормально… кхе-кхе… Думала, что все… кхе… Что вы так долго?

– Как смогли! Мы не ожидали от нее такой прыти. Хорошая у нее физическая форма! Натренировалась тут на стройке…

– Ублюдки! Ты же мой прораб, Итен! Ты следил за мной? Подставной? – визжала Татьяна.

– Извините, Оля-Таня, но у меня служба такая. – Дебрен снял кепку, а также усы и брови.

– Ты?!

– Я. Думаю, что скоро получу повышение – за безупречное раскрытие международной сети мошенников. Фонд-то с душком оказался.

– Как всё повернули… – ошарашенно протянула Татьяна. – И деньги, и любовь – всё ей. А я? Я же всю жизнь к этому шла!

Груня, потирая шею, сказала:

– Все так сложилось потому, что ты прожила не свою жизнь. Ты умерла, когда умерла Оля Орлова. А вот перевоплощение Тани Ветровой прошло неудачно. Лучше бы жила та несчастная пьянчужка. У нее хотя бы был шанс исправиться и начать новую жизнь. У тебя же не было ни одного шанса, ты прошла точку невозврата еще в молодости.

– Уведите ее, – скомандовал Дебрен и улыбнулся: – Ты молодец, Груня! Мы записали все слова преступницы.

– Выдадите России?

– Это пусть решают на высших кругах, а мне все равно, где накажут убийцу. Ветрова-Орлова наследила и в России, и здесь.

– Кстати, я действительно очень внимательна к деталям, в отличие от Татьяны. Ты единственный на стройке ходишь без жилета.

– Жилет сильно давит на ребра, а они у меня еще болят, – объяснил комиссар полиции. – Я смотрю, ты уже пришла в себя, щеки порозовели. Жалко, что отель кое-где раскурочить успели… Но Вилли сказал, что ремонт требовался, и сейчас уже он его сделает.

– Мы вместе сделаем, – поправила Груня. – Мне же дадут выплату за находку английской драгоценности.

– Вас можно поздравить? – хитро посмотрел на нее Листовец.

– Вполне…

– Значит, погуляем на свадьбе. Ты, кстати, иди, Вилли ждет тебя в кафе… Рыцарь еще слаб, но вышел из подполья.

Груня поцеловала Дебрена в щеку и застучала каблуками по ступенькам вниз. Перемахнула через какие-то строительные ограждения, пробежала мимо полицейской машины с мигалкой… мимо людской суеты… Ее глаза видели только небольшой столик уличного кафе, где за чашечкой кофе с газетой в руках сидел Вилли. Самый желанный и самый красивый на свете мужчина. Позади него стояли костыли – перелом обеих ног от свалившегося на него мощного креста дело нешуточное. «Именно в том костеле и повенчаемся», – сказал он ей парой дней ранее, открывая коробочку с колечком. «Спасибо, Вилли… Это тоже деталька – очень важная, как все детали», – прошептала ему тогда Груня.

А сейчас, перебежав через дорогу, она влетела в кафе, плюхнулась за столик и сообщила:

– Все кончено, любовь моя! Занавес!

Вилли взял ее руку и поцеловал. И больше не отпустил, как и обещал.