Они снова оказались на милом, зеленом острове, у старого театра. Удивление вызвало у Груни то, что перед ним стоял народ, и толпа была не маленькая… Татьяна рассмеялась.

– А ты говорила, будто мы с Колей что-то испортили нашим бывшим товарищам! Да кто бы смотрел на эту крашеную куклу Настю? Да Николаю Еремеевичу надо памятник поставить! Он один спектакль сделал, превратил в шоу, в комедию, и зрители потянулись в театр. Ты смотри, сколько их здесь! Наверное, думают, что и сегодня нечто подобное будет! Только сегодня на сцене не будет ни одного человека, который смог бы не то чтобы пустить волну энергетики, а даже пукнуть ею!

– Таня… – смутилась Груня.

– Извини, говорю что есть.

– И ты хочешь смотреть на их позор? Неужели на самом деле есть такое желание? – продолжала удивляться художница.

– Более того – хочу им наслаждаться сполна. Эдик не знает, что делает… Мы с Колей были одно целое и вместе тянули на себе весь репертуар. А дурак Колобов взял да и отказался от ведущих артистов, а заодно и от тебя. Да я бы его убила, гада!

Аграфена поняла, что спорить с Татьяной бессмысленно. Она даже испугалась, как бы та, настроенная весьма решительно, не посвятила теперь свою жизнь тому, чтобы постоянно доставать бывшего любовника. Ее обида и злость в первую очередь были направлены на Эдуарда Эриковича.

И тут произошло совсем неожиданное – их не пустили в здание. Сказать, что Ветрова возмутилась, – совсем ничего не сказать. Она просто была готова лопнуть от злости! Но два человека, контролирующие порядок и проверку билетов, четко сказали, что по распоряжению директора театра мадам Татьяне проход в зрительный зал запрещен.

– На каком основании?

– Нам неизвестно.

– Я буду жаловаться! Это нарушение моих прав!

– Пожалуйста, можете даже подавать в суд, но на сегодняшний спектакль вы не пройдете, – все так же спокойно поясняли Татьяне.

А она не сдавалась. И требовала позвать директора, начальника полиции, президента Венгрии и королеву Англии.

– Какой талант! – услышала вдруг Груня и, обернувшись, увидела маленькую, очень пожилую женщину.

Та была одета очень аккуратненько и как-то так… несовременно. Старенькая шляпка с кое-где дырявой вуалью, клумбочка засохших, пожухлых и выцветших цветочков в вырезе давным-давно немодного платья, ажурные перчатки, кое-где заштопанные. Увидев, что привлекла к себе внимание, старушка заулыбалась, поджимая губы, как это иногда делают пожилые люди. И неожиданно заговорила:

– Здравствуй, дочка! Я русская, но уж лет двадцать живу здесь, в Будапеште. Даже видеть русских людей, тем более – представителей русской культуры, для меня сродни продлению жизни.

– Вы знаете Татьяну Ветрову? – спросила Груня, приняв ее за театралку.

– Я? Нет. – Небесно-голубой взгляд старушки затуманился. – Меня зовут Серафима Дмитриевна, я обитаю здесь недалеко и тружусь в антикварной лавке. Правда, работа ко мне подходит? – засмеялась эта дама из прошлого. – Вернее, муж мой был антикваром, но почил в бозе восемь лет назад, и я решила продолжить его дело. Не выбрасывать же то, что он собирал годами, фактически всю жизнь? Он так любил свои статуэтки, перечницы, брошюрки… Ох, чего у меня там только нет! Даже газеты местные за пятьдесят лет. Ко мне иногда из архивов или органов обращаются за информацией. А я вот не люблю старые вещи… Супруг видел в них историю, жизнь, доход, в конце концов. А я замечала только пыль и то, что они катастрофически сужали наше жизненное личное пространство. А вот когда Сени не стало, мне пришлось ими жить. Приходите ко мне в гости, для такой милой леди у меня есть чудная брошь с перламутровой камеей за символическую цену. Я все отдаю недорого, лишь бы кто взял, лишь бы все продать. С собой ведь не заберешь, а мой звоночек на вечный антракт скоро прозвонит…

Груня слушала интеллигентную старушку, понимая, что одинокому пожилому человеку просто не хватает общения. Но, как ни странно, это не раздражало и не надоедало! Аграфена пообщалась бы с ней с удовольствием и дальше, рассказала бы про современную Россию. Поэтому задала и сейчас естественный вопрос:

– А в России вы где жили?

– В Москве, деточка. Я знала многих актрис, актеров, была вхожа в артистические круги. Там я с Сеней-то и познакомилась. У нас был поздний, но очень крепкий брак.

– Вы были актрисой? – поинтересовалась Груня.

– Нет, я художница по профессии и по призванию. Но писала мало, не ради денег, а только по вдохновению. Или уж по очень большой просьбе сверху, – многозначительно подняла указательный палец к небу Серафима Дмитриевна. – Я никогда не испытывала материальных затруднений – сначала родители у меня были обеспеченные, затем муж, – и это несколько развратило меня.

– Я тоже художница! – отчего-то обрадовалась Аграфена.

– Правда? Чудесно! Правду говорят: свой свояка видит издалека. Тогда вы точно должны прийти ко мне в гости. Здесь действительно недалеко, все знают антикварную лавку тети Симы. На острове она одна.

– Я обязательно зайду. Во всяком случае, постараюсь, – пообещала Груня. И решила предостеречь новую знакомую, мол, сегодняшняя постановка обещает быть никакой, лучше бы она не тратила свои нервы и время. На что получила лаконичный ответ:

– Даже если бы просто привезли куклу олимпийского мишки, я бы пошла посмотреть, потому что безумно соскучилась по родине и русской речи.

Тут Аграфену чуть не сбила с ног Татьяна, сразу же оттащив ее в сторону. Отчего художница не успела даже попрощаться с Серафимой Дмитриевной.

– Звони Дебрену! – потребовала Ветрова.

– Зачем?

– Беспредел творится! Меня не пускают! Пусть приедет полиция и разберется!

И тут уже Груня рассердилась:

– Знаешь что, Таня? Ты просто достала со своими амбициями! Ты думаешь только о себе! Дебрен, между прочим, еще болеет, человек весь переломанный. Никому я звонить не буду!

Татьяна мгновенно как-то сдулась.

– Ладно, не обращай на меня внимания. На твое посещение запрета нет, можешь идти в зал, бросить меня прямо здесь.

– Если бы ты была более чуткой к людям, то заметила бы, что я не горела желанием сюда ехать. Я здесь только из-за тебя. Поэтому никуда не пойду без тебя.

Актриса вздохнула, на ее лбу пролегла продольная морщинка.

– Я только хотела убедиться, что с труппой Эдуарда кончено… просто посмотреть… больше ничего не было бы…

Аграфена буквально всей кожей почувствовала, насколько Татьяна расстроена и огорчена. И тихонько предложила ей:

– Ну, если хочешь, давай обойдем здание театра, может, где и пролезем? Только если ты пообещаешь мне вести себя сдержанно.

– Конечно, я обещаю! – обрадовалась Таня.

Две женщины, озираясь, стараясь, чтобы их никто не заметил, потихоньку двинулись вдоль стены. Заглядывали в каждое окошечко и даже пробовали их открыть, но те все оказались закрытыми наглухо. Таня начала нервничать, поглядывая на часы.

– Спектакль уже идет, то есть начался…

– Кстати, мы можем попробовать пройти через вон ту пристройку, – предложила Груня. – Я видела там дверь, ведущую куда-то, когда спасала Дебрена.

Татьяна тут же направилась туда, благо уже было видно, что дверь в сарай не заперта. Там они открыли ту створку, о которой говорила Аграфена, и по ступенькам спустились в подвал, похожий на своеобразный подземный ход. Здесь было темно, сыро и холодно. Кисть маляра и шпатель штукатура очень давно не касались этих стен.

– Надеюсь, выйдем прямо в здание театра, – вслух подумала Груша, оборачиваясь на свою спутницу.

– Вроде в нужном направлении идем. Вот, я уже слышу звуки музыки… Это же из нашего спектакля! – Татьяна подняла лицо кверху. – Точно, мы уже под театром, причем близко к сцене… Сволочи, все-таки играют наш спектакль!

– Таня, ты обещала! – прошептала Аграфена.

– Я держу себя в руках, как могу. Нам бы с тобой на сцену не выйти прямо вот так вот… Хотя зрителей рассмешим, им понравится, и опять-таки спектакль сорвем, а может, наоборот, спасем. Все же только и ждут чего-нибудь этакого! – Таня хохотнула.

– Мы только посмотрим спектакль, – повторила Груня совершенно серьезно.

– А что там была за старуха, с которой ты разговаривала? – спросила актриса.

– Ты ее знаешь?

– Я? Откуда? А почему ты спрашиваешь? – удивилась Ветрова.

– Она из Москвы, наша землячка. Здесь с мужем много лет жила, лавку антикварную держит, – пояснила Аграфена.

– И сама уже антиквариат! – засмеялась Татьяна.

– Старушка говорила, что была вхожа во многие театральные и художественные круги Москвы.

– А кто же она такая? – заинтересовалась Таня.

– Говорит, что художница.

– А как ее фамилия?

– Не знаю, я фамилию не спрашивала. Зовут ее Серафима Дмитриевна.

– Стой! – вдруг остановилась Татьяна как вкопанная, забыв даже про спектакль.

– Что? Лбом стукнулась? – обернулась к ней Груша.

– Серафима Дмитриевна, Серафима… Сима… Слушай, а я слышала про такую художницу. Вроде Серафима Шубина… Точно, Шубина. Очень состоятельная дамочка была, сверкала брильянтами и голливудскими зубами уже тогда, когда я молодая совсем была. Она даже не смотрела в нашу сторону, мол, «сопливые девчонки».

– Серафима Дмитриевна сказала, что у нее были богатые родители, а затем состоятельный муж, – подтвердила Груня.

– Может, и так. Помнится, ее не очень любили за то, что она была… как бы это выразиться… блатная. А еще она была потрясающей портретисткой. Написать свои изображения Симе заказывали члены Политбюро и другие шишки. Ей и любовные связи с ними приписывали, и поговаривали, что она стучит на своих коллег-художников, которые всегда отличались свободомыслием и крамольными взглядами. Кто-то из них, например, ругал советскую власть, кто-то хотел перебраться за границу… А что, может, и правда стучала, раз уж торчала сутками у всяких шишек. Тогда каждый выживал как мог. У бабы зато всегда имелись деньги и потрясающие связи. Короче, о ее человеческих качествах не знаю что сказать, но в профессиональном плане, говорили, Сима была художница от бога. Вернее, портретистка от бога. Вот уж мир тесен! Не думала никогда, что встречу ее когда-нибудь… тем более сейчас и здесь, в Будапеште.

Женщины начали подниматься по ступенькам. Но внезапно Таня снова остановилась и посмотрела на Груню.

– И тебе ведь как раз выпало странное и глупое задание – нарисовать именно портреты умерших родственников отца, а значит, и твоих тоже… кстати, Серафима могла бы преподать тебе, что касается портретов, мастер-класс.

– Не хотелось бы обращаться к человеку, который закладывал своих, – честно призналась Аграфена.

– Ну, так ведь то слухи ходили, а что на самом деле – неизвестно. Неужели это и правда Шубина? – задумалась Татьяна. – Удивительно, что время с людьми делает… Она была очень энергичной женщиной, яркой, а сейчас – сморщенная старушка в обносках былых времен.

– Не думаю, что она бедная, раз уж имеет на продажу антиквариат. Наверное, экономит по доброй воле, как все пожилые люди. Им легче заштопать, чем новое приобрести, – отметила Груня. – Или нравится то, что в магазинах уже не продается, вот и латают старое. Словно свою молодость можно сохранить так же парой стежков…

Женщины поднялись в длинный, узкий коридор, от которого в одну сторону шли кабинки с цифрами. Звуки музыки были слышны, но глухо.

– А это ведь гримерные, – сразу же догадалась актриса, оказавшаяся в своей стихии. И заискивающе посмотрела на Груню, словно та была главной и все решала: – Давай, посмотрим, какие они? Я сюда не заходила. Старый театр, старые гримерные… Мне это всегда щекочет нервы.

– Загляни. По мне, так чем дольше ты не покажешься в зрительном зале, тем лучше, – согласилась Аграфена.

Ветрова открыла дверь первой попавшейся гримерки, и по напрягшейся спине Тани, стоявшей впереди, Груша поняла: что-то не так.

– Что там? Маленькая очень? Захламленная? – спросила она.

Вместо ответа Татьяна громко и четко произнесла:

– Ты здесь… Не думала, что так скоро увидимся. Не думай, что я сюда пришла в надежде встретить тебя. Совсем даже нет. Заглянула как актриса, которой не дали сыграть в этом театре, но которую подмостки, гримерные и вся эта атмосфера тянут просто магнитом.

Груня протиснула свое лицо буквально ей под мышку, пребывая в полном недоумении, с кем разговаривает Татьяна, и очень сильно любопытствуя.

Гримерка на самом деле не отличалась большими размерами. Да, в принципе, художница нигде не видела просторных, но эта из-за обилия какого-то хлама и коробок выглядела совсем крошечной. Но зеркало со столиком для грима и круглый пуфик перед трюмо здесь присутствовали. Именно на пуфике в профиль к вошедшим сидел Эдуард Эрикович.

– А чего ты здесь? – продолжала допытываться Татьяна. – Почему не любуешься на спектакль – твое произведение? Кинул труппу на позор и спрятался? А ведь должен быть с ними, с теми, на кого сделал ставку. Эх ты, Эдик… Ты же таким не был. Был бабником, когда-то пьяницей, а теперь стал упырем. Это наследство на тебя повлияло? Ну, чего молчишь?

Актриса вошла в гримерную и дернула режиссера за плечо. Эдуард Эрикович как сидел, так и повалился на нее. Глаза у него были открыты и безжизненны, а цвет лица был зеленоватый, с какими-то коричневатыми пятнами и выраженным сосудистым рисунком.

– Эдик! – закричала Таня и буквально рухнула на него всем телом, словно мать, защищающая свое дитя. – Эдик! Нет!

Ее крик разрезал все пространство на «до» и «после».

Груня остолбенела, окаменела и онемела. Ей почему-то сразу стало понятно, что Эдуард Эрикович мертв. Даже не понадобилось его трогать, щупать и производить еще какие-то действия. Его трогала Таня, и этого было достаточно. Да и то, как режиссер завалился на бок, говорило о том, что он не в мягком, не в расслабленном состоянии, а в твердом уже.

Татьяна принялась рыдать, издавая совершенно душераздирающие крики. Аграфена же, взяв себя по возможности в руки, вышла из гримерки и не нашла ничего лучше, как позвонить Дебрену.

Вот чего Аграфена не ожидала, так это того, что комиссар полицейского участка Дебрен Листовец, мгновенно откликнувшийся на сбивчивую речь Груни и примчавшийся вместе со своими людьми в театр, будет выглядеть еще хуже, чем мертвый Эдуард Эрикович. Привезли его в лежачем положении на заднем сиденье машины. Лицом он был бледен до прозрачности, не мог сидеть, стоял, прислонившись к стене или косяку двери гримерки, говорил очень тихо, и складывалось впечатление, что даже дышать толком неспособен.

Из гримерной уже унесли тело Эдуарда Эриковича и вывели столь бурно отреагировавшую на смерть бывшего любовника Татьяну. Ее накололи каким-то успокаивающим и увезли в больницу. Почему-то только сейчас Груня поняла, что ее отношения с Эдиком на протяжении столь длительного периода, то есть всей жизни, были не простой интрижкой. Похоже, Колобов был для нее очень близким человеком, потеря которого сильно подкосила актрису.

– Наш патологоанатом предварительно предположил, что он был отравлен, – сообщил Дебрен.

– Как? Кем? Зачем? Я в шоке… – опустила голову Груня, которая сначала думала, что режиссера сразил удар.

– Соболезную…

– Спектакль освистали, Настю с ее партнером забросали помидорами, – зачем-то сказала Груня.

– Думаешь, Эдуард мог это предвидеть? – спросил комиссар.

– Вполне… Может, он сам отравился?

– Сомневаюсь. Хотя не будем загадывать, посмотрим, что вскрытие покажет.

– Ты присядь, – обратилась к Дебрену Груня.

– Спасибо, я постою. Все ребра болят, словно по мне трактор проехал.

– Как Вилли?

– Пока без изменений. И мы до сих пор не знаем, кто так упорно хочет его убить и за что, – осторожно вздохнул Дебрен. – У нас на руках одни вопросы – и ни одного ответа. Все так плохо!

– Я тоже могу добавить только вопросы, – сказала Груня.

– Добавь, чего уж там…

– Что теперь будет с труппой? Нет директора, нет режиссера… Что теперь будет с этим зданием, которое Вилли отдал Эдуарду? Что будет с Таней? Она просто сражена горем… Что будет с…

– Подожди, – прервал ее Дебрен, все же садясь на стул, причем как-то с размаху, и тут же явно выругался по-венгерски.

– Что с вами такое? – удивилась Груня.

– Забыл, что поломан… Ты сейчас стала задавать свои вопросы, и я подумал: должно же быть объяснение всему происходящему? Раз на Вилли кто-то покушался уже не однажды, следует узнать, кому досталось бы его состояние после его смерти. Так… для начала. Семьи у него нет.

– Государству? – не очень уверенно спросила Аграфена. – А при чем тут гибель Эдуарда Эриковича?

– Надо хоть с чего-то начинать. Пора разматывать этот клубок! С Вилли мы пока поговорить не можем. Но у него есть адвокаты.

Дебрен нахмурился и принялся куда-то звонить. Художница погрузилась в свои мысли под звуки венгерской, ничего не значащей для нее речи.

Наконец комиссар окликнул ее.

– Один из адвокатов подтвердил, что Вилли составил завещание.

– Зачем? Он же еще молодой! – удивилась Груня.

– Нормальная практика для богатых и одиноких людей, – пояснил Листовец.

– Его содержание – тайна?

– Для полиции нет. Все свое имущество и деньги Вилли завещал какому-то частному театральному фонду. «Высокий бельэтаж», вроде так называется.

– Что за фонд?

– Ты меня спрашиваешь? Я далек от театра, а у Вилли, повторяю, не спросишь. Надо выяснять!

– Так выясняйте быстрее, пока преступники не повторили еще раз попытку убийства! – воскликнула Груша.

– Я выясню, не переживай. Возвращайся в гостиницу. Твои соотечественники после такого позора и полного провала, думаю, могут уезжать домой. Пока их тут всех не потравили…

– Я не могу решать за всех. Других дел у них здесь нет, это точно. Надо купить билеты и лететь. С телом Эрика! Господи, что мы будем без него делать? – Груня еще больше помрачнела.

– Крепись! Об этом вы подумаете на родине. Сейчас ехать надо! Зрители потребовали вернуть им деньги за спектакль, который они посчитали полным безобразием. Поэтому, боюсь, вместо ожидаемой зарплаты вам бы на билеты на самолет наскрести.

– Я пока не полечу, – решительно заявила Аграфена. – Дождусь, когда Вилли придет в себя. Я должна знать, что с ним все будет хорошо.

– А я тебя и не выгоняю. – Дебрен дрожащей рукой ощупал себя, словно ища кнопку управления своим телом, чтобы нажать на нее и почувствовать себя лучше.

– А артистам лучше лететь, когда уже можно будет забрать тело Эдика, чтобы сразу отвезти его на родину, – добавила Аграфена.

– Я не говорил, что они должны отбыть сию же секунду! Наоборот, все должны задержаться на несколько дней – мало ли какие вопросы возникнут у следствия. Если режиссера отравили…

– Ты имеешь в виду, что кто-то из них мог убить Эдуарда?

– И это тоже. Вряд ли кому-то из венгров могло понадобиться его убивать. И если все же его и убили, то свои, – четко произнес Дебрен и встал, охая и стеная. – Подвезти не предлагаю. Меня самого возят, как мешок с… Не будем уточнять.

– Сама доберусь, – буркнула Аграфена.