Ресторан в пятизвездочном отеле на самом деле выглядел весьма помпезно и богато. Груня, одетая в обычное платье, чувствовала себя не в своей тарелке.

Татьяну там ждал представительный мужчина в черном костюме и при бабочке. Груня чуть не присвистнула, когда обнаружила – не сразу! – что этот импозантный господин не кто иной, как… Николай Еремеевич. Видимо, выпивоха привез с родины не только бутылки, но и безупречно сейчас сидящий на нем смокинг. Ведущего актера было абсолютно не узнать.

– Присаживайтесь, девочки, – раскланялся он.

– Коля, надеюсь ты не против, что я не одна? – спросила Татьяна.

– Конечно же нет. Я за Грунечку – всегда горой! – подмигнул мужчина.

Ветрова толкнула Аграфену локтем:

– Что я тебе и говорила: знаем друг друга сто лет, и знакомиться не надо. Давно известно, что супруги у людей в возрасте получаются из давнишних друзей.

– В вашем варианте – да! – улыбнулась Груша и уселась за стол. – Ого! Отродясь столько приборов не видела!

– Я в таких случаях беру то, что мне нравится или что кажется наиболее удобным, – сказала Таня. И призывно посмотрела на Николая: – Чем будешь потчевать?

– Я уже заказал шампанского. А уж яства вы сами выбирайте, нам принесли меню на русском. Обслуживание здесь на уровне.

Груня чувствовала себя участником не совсем реального шоу, потому что один вид Николая Еремеевича в смокинге с бабочкой, пьющего шампанское, способен был серьезно подорвать психическое здоровье у любого человека, знающего его много лет.

Она открыла меню и содрогнулась – на описание каждого блюда там тратилось по полстраницы мелкого текста. Например: «Кусок телятины зернового откорма с полей Австралии с фламбированными французским коньяком ягодами брусники, доставленными из Канады, и с можжевеловым соусом по рецепту жителей Гренландии. К нему рекомендуем гарнир… и вино…» Поэтому ткнула в первое попавшееся название пальцем. Выбранным блюдом оказался салат с пармской ветчиной, перепелиными яйцами, сырами, вялеными помидорами, кедровыми орешками и фирменной заправкой.

– Мяса бы… – растерялся Николай Еремеевич.

И Груня помогла ему:

– Вот тут предлагают классический стейк с картофелем, зеленью и тмином.

– Очень хорошо, – обрадовался актер, – прямо гора с плеч. А то накрутили тут…

– А степень прожарки? – уточнила Аграфена.

– Ну, чтобы сочно, но без крови…

– Медиум, – кивнула солидному официанту художница. И перевела его слова Ветровой: – Теперь он обращается к тебе и интересуется, что будет кушать дама.

Татьяна так глубоко и шумно вздохнула, что близсидящие мужчины вздрогнули, боясь и ожидая одновременно, что ее большой бюст выскочит из глубокого декольте. Таня опять торжествовала, доказав в очередной раз, что она еще – о-го-го!

Официант тоже засмотрелся и спросил во второй раз, словно прося ее телодвижений на «бис»:

– Что будет мадам?

А та изогнулась игривой кошкой и нежно промурлыкала:

– Грунечка, объясни ему, что женщина хочет сладенького. Настроение у меня сегодня такое – только сладкие блюда. И выпечка, обязательно! Она у меня распределяется в нужных местах.

Таня снова вдохнула полной грудью, повторив упражнение на «бис» под взглядами многочисленных окружающих.

Официант кашлянул и предложил через Грушу для «сладкой дамы» несколько блюд. Художница внимательно выслушала и повернулась к Ветровой:

– Таня, извини, я не дословно, тут такие обороты… Он говорит, что очень вкусен земляничный пирог в коньячно-ликерной подливе. Еще предлагает клубнику в ванильно-банановом йогурте и зефирное суфле из сыра и лесных ягод с чем-то там в дополнение.

– Звучит соблазнительно! Пусть несет все! – кивнула актриса Ветрова, весьма игриво посмотрев на своего визави, на официанта, а также на присутствующих рядом мужчин.

– Ты великолепна! – засмотрелся на нее Николай Еремеевич, явно совсем не ревнуя.

– Я знаю.

– А я знаю, для чего ты пригласила меня на свидание… то есть снизошла до меня. Чтобы я завтра провалил спектакль, играя в паре с молодой стервой?

Таня весьма эффектно округлила накрашенные глаза.

– С тобой даже неинтересно. Ты уже все знаешь и совершенно правильно понимаешь. Словно всю жизнь прожили вместе… Хотя мы ее и прожили, правда, на сцене.

– Конечно. Ты давно знаешь, как я к тебе отношусь. И не только на сцене.

– Наступило время доказать! Да, пусть спектакль провалится. Ты же поддержишь меня? Что тебе до Насти?

Николай Еремеевич посмотрел на Аграфену.

– Ну что вот мне с ней делать?

– Я – пас! Я бы просто ушла. Но я не Татьяна. Вернее, Татьяна – не я. Но если честно, то мне будет не жалко Эдуарда, если его спектакль провалится. Нехорошо он поступает с людьми, очень нехорошо… Но вы не подумали, что кроме нас, обиженных, в этой истории есть еще и другие артисты труппы. Они пострадают ни за что…

– На войне всегда бывают потери, – резко оборвала ее Ветрова, давая понять, что, несмотря на свой миролюбивый и игривый вид, она объявила предавшему ее любовнику войну. И на эту войну она собралась, почистив все свои перышки и нанеся боевой раскрас.

Груня пожала плечами. Она знала: самое неблагодарное дело в их труппе – спорить с Ветровой, которую называли не иначе как «махина» или «бездушная машина». А еще Аграфена прекрасно понимала, что Татьяна, наверняка по молодости, да и сейчас, если бы представился шанс, оказалась бы не лучше Насти. Такова уж актерская жизнь – кто кого.

Их милая беседа прервалась, так как в поле их зрения появился большой серебряный поднос, который завис над круглым столом, словно инопланетный корабль. На нем стояли серебряное же ведерко со льдом, завораживающе поблескивающее при электрическом освещении, и хрустальные бокалы, просто переливающиеся от игры света на гранях. Единственным цветовым пятном в этом светлом натюрморте было торчащее из ведерка темно-зеленое горлышко бутылки шампанского, обернут фольгой. Этакая красавица королева в роскошном убранстве и в окружении верных подданных.

Николай Еремеевич сглотнул.

– Нам еще таких… три.

– Он не понял, – пряча улыбку, перевела слова удивленного официанта Груня. – Обычно заказывают следующую бутылку после того, как выпивают предыдущую.

– Что тут непонятного? – Николай Еремеевич оттянул бабочку, а затем вернул «насекомое» на место. – А я вот хочу сразу. Вдруг закончатся?

– Он принесет, – успокоила его Аграфена.

Официант, несколько озадаченный, удалился, а сидящие за столом снова посмотрели друг на друга.

– Мы похожи на группу заговорщиков, которые замышляют дворцовый переворот, – поежилась Груня. – По-моему, по нашим лицам это сразу заметно.

– Ты никогда в подобном не участвовала? – поинтересовалась Татьяна.

– Нет, – покачала головой Аграфена.

– Но ты с нами или против нас? – зыркнула на нее Ветрова.

– А нейтралитет можно держать? – попыталась было вывернуться художница.

Но не тут-то было.

– Нет! – хором ответили Николай и Татьяна.

– С вами я, с вами! – подняла обе руки Груша, сдаваясь.

– Можешь мне ничего не говорить, Таня, я сам знаю, что должен сделать, – задумчиво произнес Николай Еремеевич, любуясь своей пассией.

– А я и это знаю. Ты умный. Ты – мужчина только с двумя недостатками из ста, – оценила его Ветрова.

– Вот как? Озвучь их, – попросил ведущий актер.

– Пьющий – раз, – загнула палец с красным маникюром его бывшая партнерша.

– А два? – спросил Николай Еремеевич, моментально согласившись с пунктом номер один.

– То, что я не люблю тебя. Извини, на данный процесс повлиять насильно нельзя, – честно ответила Татьяна.

Николай Еремеевич рассмеялся:

– Вот за что я особенно люблю тебя, так это за прямоту. Выпьем, девочки, за нас! За неудачников!

Груня вместе с ними подняла бокал и выпила, окрепнув в своей мысли, что она здесь явно третий лишний. Зря она пошла в ресторан. Но опять-таки, попробуй откажи Ветровой… Внезапно ей в голову пришла одна мысль.

– Коля, а что ты имел в виду, когда говорил, будто Марк, завещавший свой театр именно Эдуарду, чем-то отплатил ему, вернул, что должен?

Николай Еремеевич чуть не подавился.

– Хм, запомнила…

– Так у меня в свете последних событий все чувства обострились.

– Давняя история… – Глаза ведущего артиста затуманились воспоминаниями.

– Мне бы хотелось знать, все-таки я оказалась биологической дочерью Марка. Расскажи все, что знаешь, – не сдавалась Груня.

– Да-да, расскажи нам, – поддержала ее Татьяна, – интересно все-таки. Да и сидим хорошо.

– Ну, ладно, только ради этого, – усмехнулся актер, полностью разливая содержимое первой бутылки и многозначительно глядя на официанта. Тот тотчас исчез из поля их зрения. А через минуту над столиком завис новый «инопланетный корабль». Теперь уже с тремя ведерками.

– Я сам открою! – вызвался Николай Еремеевич. И запнулся: – Ой!

Груня проследила за его взглядом и покраснела. Перед ними стоял Вилли.

– Можно к вам присоединиться? – спросил хозяин отеля.

Татьяна встретила его весьма бурно:

– Ой, Виллечка! Да, конечно, о чем разговор? Всегда вам рады! Вот и Груня не будет себя стесненно чувствовать, нас теперь две пары.

– Какие две пары?! – возмутилась Груша, хотя щеки ее предательски пылали. Вилли появился ну очень уж неожиданно. Видимо, научился делать сюрпризы от ее друзей.

Владелец отеля сам открыл шампанское, разлил по бокалам и сел за стол.

– Ну, что замолчали? Что скажете? Вас, Татьяна, просто не узнать! – обратился он к присутствующим.

– Спасибо! – величественно кивнула актриса.

– Сначала ты должен сказать, – произнесла с некоторой обидой Аграфена.

– Что именно? – Лучистые синие глаза Вилли улыбались.

– Агент 007, Джеймс… Бонд, это, наверное, ты, раз никто не может узнать, где ты находишься и что делаешь? – пояснила она свою претензию.

– Я летал в Париж. Туда и обратно, по работе.

– Во дает! – ахнула Татьяна и добавила: – Мог бы и Груню прокатить с ветерком.

– Мне нужно было попасть на репетицию спектакля по моей пьесе, и я сразу назад. Когда поеду с романтическим настроением и с большим запасом свободного времени, первой, кому я предложу полететь со мной, будет Груня, обещаю, – улыбнулся актрисе Вилли. И повернулся к Аграфене: – Вижу, гнев твой ослаб, моя прекрасная леди? В меня не летят ножи и вилки… Судя по всему, ты узнала правду.

– Если ты не прекратишь со мной разговаривать таким тоном, получишь в глаз, – совершенно спокойно заявила Груня.

– А ведь я тебе верю! – покачал головой Вилли, снова улыбаясь.

– И тебя такая перспектива радует? – Реакция мужчины ее немного удивила.

– Если это сексуальная игра, то да! Или та игра, которая в конечном итоге приведет к сексу. Мне все равно, в какой последовательности это произойдет, главное, чтобы произошло.

– А если я дам во второй глаз?

– Ребята, я понимаю, что вы застоялись и соскучились, но мы вам не мешаем? – вклинилась в их перепалку Татьяна. – Вилли, только что Николай хотел рассказать о том, чем Марк был обязан нашему сластолюбцу Эдуарду, раз даже театр ему отдал. И я все еще хочу это узнать…

– Я вся – внимание! – отвлеклась от Вилли Груня, еще переживая, вернее, с его появлением особенно остро почувствовав, что одета не нарядно.

Николай Еремеевич кашлянул, отставил в сторону вторую пустую бутылку и приступил к повествованию.

– Мы же – я, Марк, Колобов – все примерно одного возраста, плюс-минус пару лет, но учились на разных факультетах, на разных курсах. Друзьями не были, но бывали в одних компаниях, какая-то информация, слухи доходили. Еще на первом курсе наш Эдуард Эрикович закрутил любовь со своей однокурсницей Ольгой Орловой. Это была даже не любовь, а всепоглощающая страсть, просто сгусток энергии, который поглотил их обоих. Видели бы вы тогда Эдика! Красавец-мужчина, вернее, тогда еще парень – высокий, широкоплечий, прямо-таки с печатью на лбу – «генетически годный для продолжения рода экземпляр». Этакий самец, мачо.

– Много ты понимаешь… – фыркнула Татьяна. – Хотя… Эдуард на самом деле гениальный любовник, а это тоже талант… То есть его внешность самца вовсе не обманчива, я хочу сказать.

– Талант… – теперь презрительно фыркнул Николай Еремеевич.

– Да, талант, – повторила Таня с видом человека, который знает, о чем говорит.

– Хорошо, данный момент я пропускаю, – сдался Николай Еремеевич.

– Конечно, ты же проверила на себе, – прыснула со смеха Груня. – Извините!

Официант, появившийся очень вовремя, принес заказанные блюда и вопросительно посмотрел на Вилли.

Тот попросил сырную тарелку, и официант удалился с явным непониманием в глазах, что его шеф делает в компании этих странных людей, которые пришли вроде как приличные люди, а шампанское пьют, как компот.

– Одним сыром сыт не будешь, настоящему мужику мясо надо или рыбу хотя бы… – с подозрением посмотрела на Вилли Татьяна. – Ох, я бы уже давно на твоем месте, Груня, переспала с ним, чтобы оценить, соответствует ли его внешность ожиданиям, совпадет ли, как в случае с Эдуардом.

Вилли подавился шампанским и закашлялся.

– Коля, стукни его! – быстро скомандовала Ветрова.

– За что?

– Я имею в виду тресни как следует по спине. – Актриса покачала головой: – Что за непонятливость!

– Спасибо, не надо, я в порядке, – быстро откликнулся Вилли. – Я внимательно слушаю ваш рассказ, Николай Еремеевич.

– О чем? – невинно моргая, спросил тот.

– Как о чем?

– Вот-вот, с алкоголиками всегда так, – вздохнула Таня. – То одно и то же сто раз повторяют, то забывают все. Об Эдике мы говорили! – напомнила она бедолаге с краснеющим просто на глазах лицом.

– А! Ну так бы и сказали. Какое мясо вкусное! Очень свежее! Недавно прыгало еще…

– Кто? – не поняла Аграфена.

– Из кого мясо, – пояснил Николай.

– Телятина, – посмотрел на блюдо Вилли, – не прыгает.

– Маленького теленочка, шедшего за мамкой, убили?! Негодники! И все в угоду своей утробе! – ахнула Таня и тут же рассмеялась, увидав реакцию Вилли. – Извини, шучу. Давайте выпьем за премьеру!

– С удовольствием, – ответил хозяин отеля.

Сказано – сделано. И Николай продолжил, слегка наклонившись влево, к бюсту Татьяны, то есть отклонившись от основной оси.

– Так вот… Эдуарда всегда было очень много. Такой яркий, в центре внимания, шумный, громкий, скандальный, любвеобильный… В общем, фасад удался, а вот с данными режиссера, по профессиональному таланту, был напряг. То есть Эдик был неплох, но хотел быть звездой, а до «звезды» не дотягивал. И очень злился по этому поводу. Звездой же в их дуэте была Олечка Орлова. Вроде тихая, внешне даже невзрачная девушка, а, выходя на сцену, так открывалась, так играла, что сносила зрителям крышу. Люди забывали, что находятся в театре, сопереживали ей, сочувствовали. Ольга Орлова – вот это была силища таланта!

– Подумаешь… – фыркнула Татьяна, с остервенением отрезая от торта большой кусок и запихивая его в рот. Ей явно не нравилось, что в ее присутствии говорят о другой женщине, да еще с таким неподдельным восторгом.

– Давно это было, плохо уже помню ее рожу, но отлично запомнил свое ощущение – ее игра была очень сильной. Такие горящие глаза, проникновенный голос…

– Почему же мы не узнали о таком таланте? – удивилась Груня, наслаждавшаяся вкусом своего блюда. – Я имею в виду, куда она делась?

– А вот это хороший вопрос, – улыбнулся улыбкой Мефистофеля Николай Еремеевич.

Если отель был на пять звезд, то кухня на все десять. Вилли принесли сырную тарелку, явно дорогих, элитных сыров, вперемежку с орехами, фруктами, с листочками мяты и с каким-то соусом. И Татьяна тут же залезла к нему в тарелку, стащила один из кусочков – насыщенно желтого цвета, с крупными дырками.

– Мой любимый сорт, – пояснила она. – Коля, не спи, продолжай! Что ты еще знаешь?

– Сейчас расскажу, – ответил Николай Еремеевич и вздохнул, разливая всем шампанского.

Груне стало очень смешно. Художница не была ценительницей вин и других алкогольных напитков, но прекрасно понимала, что шампанское, которое им подали, очень-очень хорошее, из какой-то коллекции, и стоит бешеные деньги. Наверняка посетители ресторана брали одну бутылочку по особому случаю и смаковали напиток часами… Николай же Еремеевич разливал его, словно это была минеральная вода, и выпивал абсолютно залпом, явно не ощущая особого вкуса.

– И вот омрачилась любовь у Ольги и Эдуарда, наткнулась на гордыню Колобова, – продолжил он почему-то в стиле русской народной сказки. – Не каждый мужчина вынесет, что его женщина талантливей и лучше, чем он. Что все ей рукоплещут, на каждом шагу говорят: она – талант и звезда, а тебе лишь пожимают руку. И Эдуард крепко запил, ушел в себя, даже чуть в академический отпуск не загремел, на последних-то курсах… Но сначала он расстался с Ольгой, резко так с ней порвал и остался один. По правде сказать, когда рядом с ним не горела ее звезда, Эдик смотрелся ярче. Что есть, то есть.

– А Ольга что? – Кусок парфе с шоколадом выпал изо рта Татьяны.

– Она не смогла восстановиться после расставания с ним. Просто угасла, исчезла. Говорили, что у нее депрессия. В общем, Ольга плохо кончила – сошлась с каким-то сомнительным типом, и они, выпивши, куда-то поехали на машине и разбились.

– Насмерть?! – ахнула Груня.

– Да. Говорили, когда Эдуарду о ее смерти сообщили, он неделю из комнаты не выходил. А потом появился перед всеми с улыбкой и заявил, что забыл ее. Мол, все равно это была не его женщина, и даже хорошо, что так получилось и ему не придется с ней случайно встретиться. А еще поклялся, что не свяжется больше ни с одной талантливой женщиной, более значимой, чем он сам. Его девиз – жена должна быть под мужем! Извини, Таня. – Николай Еремеевич снова занялся своим куском мяса.

– Зачем ты передо мной извиняешься? – удивилась Ветрова. – Думаешь, Эдик всю жизнь любит свою Олю? Сомневаюсь. Не замечала за ним особой любви к одной женщине. О его отношениях с Ольгой я слышала, но считала слухи красивой легендой. Когда-то он избавился от нее, сейчас так же легко избавился от меня. Поэтому, уже в свете последних событий, можно предположить, что это была не легенда, а правда. Любит Колобов только себя и свои амбиции, часто пустые и ничем не подкрепленные. Постой! А может, ты намекаешь, что я – не талантливая и не яркая, раз он со мной потом жил?

– Мы еще ни слова не услышали о Марке, – напомнила Аграфена, чтобы сменить тему.

– Ах, да! Сейчас выпьем, и я дорасскажу… – кивнул Николай Еремеевич и снова наполнил бокалы. – Так вот, Эдуард после смерти Ольги словно с цепи сорвался, менял женщину за женщиной.

– Удивил! – воскликнула Татьяна, налегая на клубнику с таким аппетитом, что и Груне захотелось десерта.

– У Марка была в то время девушка, в которую он был сильно влюблен, а Эдуард увел ее от него.

– Да чего у каждого из нас в молодости не было! Чего вспоминать? – дернула плечиком Ветрова. – Я тоже парней меняла как перчатки. А уж что в театральных общагах творилось… Просто большая шведская семья.

– Но именно этот не очень хороший поступок Эдуарда и сподвигнул Марка на месть.

– Друзья мои, вам заказать еще что-то? – вмешался Вилли. – Я все оплачу.

– Оплатишь? – оживилась актриса. – Тогда мне бы вот такой же кусочек мясца, а то от сладкого уже плохо.

Вилли кивнул официанту, и тот приблизился к столику.

– А мне бы каких-нибудь деликатесов, – крякнул Николай Еремеевич. – Икра, омары, фуа-гра…

– Ты не лопнешь? – попыталась осадить его Аграфена.

– Я постараюсь выдержать такое пиршество один раз в жизни за чужой счет. Просто обязан выдержать, – возразил ведущий артист.

– Заказывайте что хотите! – подтвердил Вилли. – Главное, чтобы во вред не пошло.

– Хороший ты мужик, Вилли! – восхитился Николай Еремеевич. – И бабу выбрал хорошую. Таких, как Груня, больше нет.

– Я это понял, – улыбнулся хозяин отеля.

– Что ты несешь, Николай? – возмутилась Аграфена. – Не можешь пить – не пей! Началось опять…

– Не отвлекайся, Коля. Досказывай уже свою историю, а то сейчас напьешься и под стол свалишься. Я-то тебя хорошо знаю! – усмехнулась Ветрова.

– Зачем ты меня обижаешь? Пришла на свидание, так веди себя прилично! – надулся Николай Еремеевич, но свое повествование продолжил: – Дело происходило во времена глубокого партийного засилья. И вот нас как молодежный театр по какому-то творческому обмену и прочей чепухе послали в Европу с патриотическими спектаклями. Тогда нам, безденежным и ничего еще в жизни не видевшим студентам, только так и можно было попасть за границу. Мы были просто счастливы и безумно рады… А давайте выпьем за наши счастливые студенческие годы! Пусть они у нас были разные, но мы были молодыми, влюбленными и легкими в общении и на подъем. – Ведущий актер труппы поднял бокал, который уже заметно трясся в его руке, призывно глядя на Татьяну.

Та недовольно скривила лицо и закатила глаза.

– Нет, так он нам и до утра свою историю не расскажет!

– Дальше я только со слов и со слухов… Я с ними не ездил, меня не пустили за систематические прогулы. Я ведь смолоду уже увлекался, – сделал характерный жест, щелкнув себя пальцем по шее, раскрасневшийся Николай Еремеевич. – Посчитали меня неблагонадежным. Мол, еще опозорит Советский Союз пьющий комсомолец!

– Все понятно! – осадила его Таня. – Между прочим, окружающие страдают от твоего алкоголизма, и только ты им наслаждаешься, причем, как выяснилось, еще с молодости.

– Да, я научился с этим жить и работать! – с вызовом ответил Николай. – И еще как работать! Я же всегда с огоньком на сцене, с душой, с творческим подходом и энтузиазмом, а вы, трезвые, вечно сонные.

На последней фразе актер махнул рукой и перевернул блюдо в руках официанта, который в тот момент приблизился к столу с десертами. Раздался грохот, который привлек всеобщее внимание. Всю яркую красоту десертов сотрапезники смогли оценить, увидев их на белоснежном пиджаке Вилли, несколько неудачно оказавшегося на пути падения пищи, а также на униформе официанта. Взбитые сливки сдобрили голову Николая Еремеевича, кое-где десерт аппетитными каплями украсил одежду дам.

– Извините, – выдавил из себя, сразу снизив тон, разбушевавшийся актер.

– Идиот, так я и знала… Ой, мое платье! Разве почувствуешь себя королевой в обществе свиньи? – выкрикнула Татьяна.

– Не стоит беспокоиться! – в один голос ответили Вилли и официант.

Тут же прибежали девушки-официантки и принялись за быструю уборку стола, пола и того, что можно было безболезненно снять с одежды гостей ресторана и его же хозяина.

– Повторите все, – между тем попросил Вилли, элегантно сбросив с плеч своего пиджака кусочки десерта.

Татьяна, смилостивившись, принялась снимать хлопья сливок с головы Николая Еремеевича, приговаривая:

– Ничего, это полезно для волос. А то вон плешь уже просматривается.

– Какая плешь? Нет у меня никакой плеши! Я… – взвился ведущий актер.

– «Я… я…» Только и слышу! Как же вы все, мужики, любите себя! – возмутилась Таня. – Когда я ходила с перекошенным лицом, меня одна Груня и жалела.

– Ой, кстати, вот вы в чем изменились!! – вдруг сообразил Вилли. – А я-то все гляжу на вас и думаю – что не так?

– Ты только посмотри на него, Грушечка! Он только сейчас понял! Ох уж эти мужчины… Я всегда говорю: хоть противогаз надень, они и то не заметят, что изменилось что-то!

Им принесли еще бумажных салфеток и поменяли скатерть.

Николай Еремеевич дрожащей рукой наполнил бокалы, стараясь не смотреть на Таню, и, прокашлявшись, продолжил рассказ:

– И вот попали наши глупые молодые студенты не в какую-то там Польшу или ГДР, а поехали сразу в одну из самых развитых капиталистических стран – в Англию. Представляете, как может в Лондоне снести крышу у людей, которые дальше Евпатории в общем вагоне не ездили? Вот ребята и опьянели от изобилия и свободы. А попали они в театр ее величества королевы Англии. Играли исторический спектакль про Россию, про Ивана Грозного. На спектакль пришла сама королева Англии при полном параде. Она же известная театралка. Ее величеству очень понравилась игра молодых русских артистов, однако бедность декораций и костюмов королеву удивила. И вот во дворец был приглашен Эдуард, режиссер труппы. Там в торжественной обстановке ему вручили национальную ценность – корону из платины и бриллиантов, чтобы в ней сыграл последний, заключительный спектакль актер, исполнявший роль государя.

– Подождите! – перебила рассказчика удивленная Аграфена. – Какая Англия? Какая королева? Мне Эдуард Эрикович, когда уговаривал ехать с труппой, сказал, что они с Марком были в Париже.

Николай Еремеевич только отмахнулся, мол, Эдик соврет – не дорого возьмет, и продолжил свою историю:

– Корону водрузили в специальный переносной контейнер и доставили в королевский театр. Спектакль шел на «ура». Еще бы! Бриллианты сверкали, актер, на голове которого был этот венец, играл великолепно, словно ему передалась часть энергии монархов Англии, впитанная короной. В зале присутствовала охрана, с драгоценной реликвии не сводили глаз. После спектакля венец был так же запакован, убран в сейф, а затем доставлен обратно во дворец. А дальше… Не могу сказать точно, сразу же обнаружили пропажу или прошло некоторое время, но это произошло. Вместо короны из платины, золота и алмазов с антикварной огранкой в контейнере оказалась потертая бутафорская шапка Мономаха с весьма выцветшим лисьим мехом, искусственными камнями и медным покосившимся крестиком на макушке. Именно в ней потело много актерских голов, когда ставился этот спектакль, и запах от шапки шел пренеприятный. Скандал случился грандиознейший! Представляете? Корона, с которой не спускали глаз, исчезла. Артистов допрашивали и обыскивали сутками, задействованы были и наша, и их разведка, но ничего не нашли. Совсем! Ни одного следа, ни одной улики! Корона словно растворилась в воздухе! В конце концов группу отпустили.

– Захватывающая история, – покачала головой Аграфена.

– Значит, корону украли? – уточнил Вилли.

– Невероятная прозорливость! – хмыкнул Николай Еремеевич как раз тогда, когда повторно принесли потрясающие блюда десертного толка и еще кое-что из еды.

– Так и не нашли реликвию-то? – спросила Татьяна, в которой всегда чувствовались коммерческая жилка и материальный подход.

– Я не дорассказал. Конечно, Советский Союз что-то заплатил Англии в качестве компенсации, но репутация была сильно подмочена. Последствия международного скандала такого размера дипломатам пришлось еще долго расхлебывать. Но это я так, к слову. Вопрос в другом. Сразу, как группу отпустили, Марк исчез.

– Что значит – исчез? – поднял голову задумавшийся Вилли.

– Попросил политического убежища, предал, сбежал, – пояснил Николай Еремеевич. – Подобные случаи бывали. Уже в Союзе всех наших повязали снова и прямо затаскали по допросам. Эдика, который был старшим в группе и которому под его личную ответственность дали корону, посадили.

– Эдуард Эрикович сидел? – удивилась Груня. – Я не знала.

– Ему дали много, лет восемь. Но выпустили после половины срока – то ли ветер поменялся, то ли заступился за него кто, а может, за примерное поведение. Вышел Эдуард другим человеком. Его никто никуда не брал после такой истории. Потом он сам, уже будучи в возрасте, организовал этот театр. Короче, если бы не тюрьма ни за что, совсем иначе жизнь у Эдика сложилась бы, с его-то пусть и не сверхталантом, зато с пробивной способностью, – закончил интригующий рассказ Николай Еремеевич.

Воцарилась пауза, во время которой каждый слушатель подумал о чем-то своем.

– Ты намекаешь, что корону украл мой, извините, отец? То есть Марк? – первой нарушила молчание Аграфена.

Татьяна присвистнула, даже отложила клубнику, которую намеревалась отправить в рот.

– Заметьте, не я это сказал! – сразу же откликнулся ведущий артист труппы и рассказчик Николай Еремеевич. – Повторяю для плохо слышащих: Марк был вместе со всеми в том королевском театре и прошел обыски и допросы вместе со всеми. Ни тени сомнения в его виновности не возникло ни у кого, иначе бы ему не вырваться из рук английских полицейских. Ни те-ни! А вот когда он так резко принял решение остаться на Западе, именно после пропажи короны… Поговаривали, что Марк обеспечил себе хорошую материальную платформу для жизни за границей. Почему-то так все и думали – что он ее украл. Ведь провезти ее через границу точно бы не смог, зато припрятать в Англии…

– Получается, Марк просто агент 007! – вступил в разговор Вилли. – Все спецслужбы искали и не нашли, он сумел спрятать реликвию и, кроме того, не выдать себя ничем.

– Жить захочешь – сделаешь! – пожал плечами актер. – Корона же тянула на миллион долларов.

– Ого! Огромные деньги! – воскликнула Аграфена. – Не понятно только, куда он ее дел и почему жил бедно. С такими-то деньгами!

– Такую кражу можно внести в Книгу рекордов Гиннесса… как самое неудачное ограбление, – сказал Вилли.

– Почему? – удивилась Груня.

– Одно дело украсть деньги, пусть и много, или драгоценности, даже антикварные, и совсем другое – умыкнуть английскую корону. Куда ты с ней потом пойдешь? Кому ты ее продашь? К тому же такие преступления не списываются за давностью лет. Ведь обворовано не частное лицо, а государство. Корона же – историческая и материальная ценность Англии.

Аграфена даже заслушалась его.

– Ты так говоришь, словно сам лично знаешь толк в кражах. Когда мне надо будет что-то свистнуть, я обязательно с тобой посоветуюсь, – сказала Татьяна, словно прочитав мысли Груни.

– Но Вилли прав. Получился бред какой-то. Если действительно именно Марк украл корону, то потом он жил в нищете, надеясь, что когда-нибудь сможет ее выгодно продать и зажить богато, – поделился своими мыслями Николай Еремеевич.

– А Марк был беден, особенно в последние годы, я свидетель, – поддержал актера Вилли.

– О том, что Эдик отсидел в тюрьме за его выкрутасы, Марк не мог не знать. У них оставалось много общих знакомых. Может, он и не хотел столь сурового мщения своему другу, но так получилось… Наверное, все эти годы Марк чувствовал за собой вину, поэтому и оставил Колобову свой театр, – вздохнул Николай Еремеевич.

– Но ведь корону так и не нашли, – напомнила Татьяна, – если все-таки предположить, что она у Марка была.

– Не нашли, – подтвердил ведущий артист труппы.

Ветрова с подозрением посмотрела на Вилли.

– А ты ведь провел с ним последние годы… И ты такой богатый…

Хозяин отеля даже покраснел, и ему это шло, как отметила Груня. Впервые он не выглядел столь бледным.

– Я? Да. И Марк жил у меня. Но про какую-то корону я услышал впервые только сейчас.

– А кто тебе поверит? Небось за реликвию и приютил старика? – продолжала Таня с видом и тоном следователя.

Аграфена не выдержала и рассмеялась.

– Да она шутит! Издевается над тобой! Это же – актеры!

Вилли вытер лоб салфеткой.

– Меня еще никто не обвинял в корысти. Я имею состояние больше стоимости любой короны в несколько раз. Она мне не нужна, честное слово.

– Ладно, верим. Стопроцентно ведь не доказано, что ее стибрил Марк, – отмахнулась Татьяна.

– То, что он театр отдал Эдику, пострадавшему в той мутной истории, как раз косвенно доказывает, что Марк виноват и корона была у него, – не согласился Николай Еремеевич. И подмигнул Тане, своей давнишней подруге: – Но что характерно: парень-то заволновался!

– Он не по этой части! – вступилась за Вилли Груня. – Вот если у кого надо вызвать ревность, подтвердить, что спал ночью с одной женщиной, а вчера спал с другой, то это к Вилли. Таким способом, на спор, можно сколотить неплохое состояние.

Татьяна захихикала. А Николай Еремеевич пробубнил:

– Не будь злобной стервой… Давайте – за нас, за прекрасный вечер!

– Давайте! Чин-чин!

– А я вот все же думаю выполнить последнюю просьбу Марка. А то, смотрю, грехов на нем – хоть отбавляй! – вздохнула Груня. – Чтобы душа его не мучилась, написать портреты его пожилых родственников, раз уж он так того хотел.

Вилли резко поперхнулся шампанским, и Таня кинулась к нему на помощь. Поколотить кого-то по спине было для нее сущим удовольствием. На сей раз она уже Николая Еремеевича просить не стала, сама постаралась.

– Ты чего? – спросила его удивленная Груша.

– Так, ничего… Небольшая проблема – родственники-то уже давно похоронены. Они умерли друг за другом от старости, ненадолго пережив друг друга.

– Я знаю, ты говорил, – кивнула Аграфена. – Ну и что?

– Ты не знаешь самого интересного: у меня нет их фотографий. Остались только изображения на памятниках. Так что я не знаю, с чего ты станешь свои портреты писать.

Все замолчали. А потом Николай Еремеевич разразился громким хохотом – не совсем нормальным смехом пьяного человека.

– Вот подвезло нашей Груне! Прямо «Этюд в багровых тонах»… Придешь на кладбище с мольбертом и будешь писать пейзажик с натуры. Обстановочка замечательная, спокойная. Сядешь на пригорочке и работай себе. Хорошо! Свежий воздух, могильные плиты…

Аграфена с неприязнью посмотрела на его улыбающееся лицо и надулась.

– Тоже мне проблема! Я сфотографирую и напишу дома.

– Нет, лучше с натуры! – не унимался артист. – Только там ты поймаешь нужное вдохновение!

Дальнейший ужин прошел без происшествий. Николай Еремеевич, правда, закончил его в своем репертуаре – уснул, упав лицом в тарелку. Но с помощью Вилли и обслуживающего персонала был отбуксирован в свой номер.